КАК я был репрессирован в мордовии

Мемуары Сибиряка Иллариона Сергеевича (Поздяева),
 директора научно-исследовательского института мордовской культуры

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

СУД
 

В апреле 1938 года я снова попал на конвейер непрерывных допросов. Потом, когда постепенно возвращалась память, смог восстановить, что со мной происходило — по сути дела, это бы-ла непрерывная пытка...

... Меня вызвали к следователю и привели в кабинет Смирно-ва. Он повел меня в кабинет напротив и передал следователю Исайчикову, сказав, что привёл меня для ознакомления с де-лом и подписания протокола об окончании следствия. Тот в от-вет буркнул, что, мол, тут ещё церемониться с ним, тратить время на ознакомление и чтение дела, пусть подпишет прото-кол об окончании следствия и едет обратно в тюрьму, в каме-ру. Смирнов же настаивал, чтобы я всё-таки немного ознако-мился с делом. И передо мной положили моё «дело», которое я начал читать. Исайчиков, а потом и Лапудев торопили меня, мол, «кончай волынку», читай быстрее. Заходивший же не-сколько раз Смирнов не торопил. «Дело» моё было огромным, состояло из многих приложений, из так называемых показаний общих, а также показаний на меня моих товарищей : Уморина, Нуянзина,  Абузова,  Петра  Шапошникова,  Зуева,  Огина, Д. И.

Бывшие арестанты Саранской тюрьмы. Сидят, слева направо : Козичкин И. Г., Царёв В. П., Сибиряк И. С. , стоит Левчаев П. И., 1970-е гг. Фото из архива И. С. Сибиряка (Поздяева), предоставлено Н. И. Сибиряком, г. Самара.

Васильева, Петра и Михаила Смирновых, И. Р. Арапова и многих других. Чего только не нагородили следователи в сочинен-ных ими показаниях ! Читал написанные ими  показания как фантастически-художественное произведение и думал : «Меня знают по моим настоящим делам, здесь на месте не разберутся — разберутся наверху».

Всё «дело»  до конца прочитать мне не дали те же Исайчиков с Лапудевым. Особенно старался Исайчиков, несколько раз зама-хивался на меня, чтобы ударить, постоянно талдычил : «Заканчивай читать, иначе получишь «банную парку». Это означало : снова начнём бить... Всё «дело» я не прочитал, многие листы только перелистал, удивляясь : «Какой-то бред сумасшедших, со-чиненный про меня».

Меня всё время торопили, размахивая кулаками и угрожая... Принялся читать протокол об окончании следствия. Задумался над ним : «Что делать дальше ? Всё это неправда, но как доказать ? И где ? Здесь просто забьют насмерть, а может на суде правда-то и выйдет наружу ?» Но чтобы добраться до суда, нужно подписать протокол об окончании следствия... Получилась пауза. Зашёл Смирнов и, обращаясь к Исайчикову, сказал : «Ну, вот и закончил чтение Сибиряк». Потом, обращаясь ко мне : «Теперь подписывайте протокол об окончании следствия». Я взглянул на него. В его глазах и на лице не было злобы. Было ка-кое-то равнодушие...

Короче говоря, через полгода таких мучений я подписал всё, что мне подсунули следователи, даже не сумев всё прочитать. Мне было всё равно, я знал, что живым меня НКВД не выпустит. И приготовился в этой тюрьме умирать (забегая вперёд, скажу, что уже много позже, после реабилитации, мы, друзья-сидельцы Саранской тюрьмы, читали наши так называемые "дела", удивлялись и задавали друг другу вопросы : "Ты так говорил ?" "А ты это говорил ?" Потом поняли, что всё это бес-смысленно. Пришли к общему выводу : говорил, не говорил — всё равно это не имеет никакого значения : там и не таких «бобров» кололи. Решили не разбираться, кто что говорил, а всё внимание сосредоточить на тех, кто нас посадил, кто оформ-лял все эти "дела" : ведь в них не было ни одного протокола очной ставки, никаких доказательств, подтверждающих нашу ви-новность. Только подпиши — и ты виноват).

 

23 мая 1938 года начала работу выездная сессия военной коллегии Верховного суда СССР под председатель-ством дивизионного юриста А. Д. Горячева. Заседала она в кабинете наркома внутренних дел Мордовии Кра-совского. Первыми сессия рассмотрела дела :

1. М. Д. Прусакова, 1-го секретаря Мордовского обкома партии,
2. Н. Г. Сурдина, председателя ЦИК Мордовской АССР,
3. А. Я. Козикова, председателя совнаркома Мордовской АССР,
4. других партийно-хозяйственных работников. Все они были приговорены к расстрелу...

... В этот день, к вечеру, после ужина, в камеру, в которой я сидел, воткнули Владимира Васильевича Мали-нина — председателя исполкома Шайговского района. Я уже встречался с ним в камерах городской тюрьмы. К нашему всеобщему удивлению, он был чисто выбрит и пострижен, от него пахло одеколоном. С ним были его личные вещи. Но он был грустен и расстроен. Мы с П. И. Козеняшевым поспешили подойти к нему и по-просили рассказать, как его дела — мы предполагали, что он попал к нам ненадолго и что его скоро заберут в другую камеру. Или нас переведут в другие камеры.

Малинин рассказал, что он только что из суда Военной коллегии, который проходил в кабинете наркома НКВД Красовского. Накануне вечером его и других арестантов помыли в бане, постригли и побрили, а этим утром в предсудебной камере всех переодели во все новое, «с иголочки» — начиная от нательного белья до костюмов, ботинок и галстуков. Отменно накормили ресторанными обедами и провели репетицию предстоя-щей процедуры суда, убеждая при этом всех признать себя виновными, подтвердить предъявленные им обви-нительные заключения — тогда, дескать, суд проявит гуманность и сохранит им жизнь.

В зал судебного заседания — кабинет Красовского — заводили по одному. На суде Малинин виновным себя не признал, от показаний отказался, заявил, что ни в каких контрреволюционных организациях не участво-вал и не состоял.  На  этом слушание дела закончилось и его вывели в из зала суда для ожидания приговора в

Г. Я. Уморин, секретарь Мордовского укома ВКП(б). Расстрелян.

А. Я. Козиков, председатель Совнаркома МАССР. Расстрелян.

соседнюю комнату. Как поступили остальные на суде, он не знает, так как каждого судили индивидуально. Я запомнил из его рассказа, что в комнате ожидания приговора с ним были Вальтер Ванд и Кузьма Звездин — редактор мордовской газеты «Эр-зянь коммуна». Из этой комнаты были выходы в два коридора, по правому уводили приговоренных к различным срокам зак-лючения, а по левому — приговоренных к расстрелу.

Для оглашения приговора первым был вызван Звездин. Когда он вышел из кабинета Красовского, ему воткнули кляп в рот и потащили налево, громыхая его деревяшкой. За ним вызвали Ванда, зачитали приговор о расстреле, потом тоже пытались вставить ему кляп в рот, но он заявил, что кричать не будет и проследовал коридором в подземелье, оборудованное для рас-стрелов под зданием НКВД и внутренней тюрьмой № 1.

Вызвали Малинина, огласили приговор : 15 лет тюремного заключения и 5 лет поражения в правах, и повели по правому кори-дору. После суда с него сняли всё, во что он был принаряжен. Он переоделся в свою одежду, ему вручили его личные вещи и воткнули в нашу камеру.

Расстрела ему не дали. Он страшился и расстрела, и 15-ти лет. «За что осудили ? Разве отбудешь этот срок, разве выживешь», — недоумевал и горевал он.

Узнав о прошедшем суде, все задумались о собственной судьбе. Пусть, какой бы ни был конец, но все же, наконец, закончатся эти истязания на следствии. Честно говоря, умирать не хотелось. Досадно было умереть так, оклеветанным, оболганным.

Не успел ещё я отойти от Малинина, как в дверь постучали и меня выкликнули : «Сибиряк, собирайся с вещами на этап». Этап этот состоял в переводе меня со второго этажа на первый.

Перед уходом я попрощался с Малининым и со всеми сокамерниками этой моей камеры. Впоследствии кое-кого из них осво-бодили по прекращению дел, но со многими это прощание и расставание было последним. Многие приговоренные к срокам бы-ли отправлены по разным отдаленным лагерям и там и полегли костьми. Чуть позже, ещё находясь в Саранской тюрьме, я узнал, что в первый день суда Военная коллегия к срокам заключения приговорила только В. В. Малинина и Ф. А. Тараскина. Через много лет, после реабилитации, мне удалось свидеться с тт. В. В. Малининым, П. И. Козеняшевым, И. П. Кривошеевым, В. И. Ардеевым...

Надзиратель сопроводил меня со второго этажа в тюремный коридор первого этажа. Двери тюремных камер там были откры-ты нараспашку. В коридоре валялись разбросанные вещи арестантов : гимнастерки, брюки, офицерские ремни, костюмы, паль-то. Чемоданы арестантов, разбросанные на полу в хаотическом состоянии, были раскрыты, вещи переворошены.

Пустые камеры, разбросанные вещи невольно навели на мысль : хозяев вещей больше нет в живых ! В камерах никого не было ! Надзиратель Ахметка не торопил : "Заходи в любую." Но мне хотелось пройтись по коридору посмотреть, что в камерах. В глаза бросился тот же хаос и беспорядок. Было много мусора, бумаг. Я дошел до той камеры, из которой нас с М. А. Берези-ным перевели 4 дня тому назад, и вошёл в нее. Попросил у надзирателя швабру и подмел камеру. Потом попросился на оправ-ку и надзиратель вывел меня. Хотелось увидеть кого-нибудь из знакомых на тюремном дворе, посмотреть на охрану, стоящую на вышках, прочитать свежие надписи на стенах отхожего места. Надписей и разных фамилий, теперь уже выветрившихся из памяти, было много.

Возвращаясь со двора, заметил, что камеры с настежь открытыми дверями, по-прежнему были пустыми, но теперь солдаты из надзора наводили в них и в коридоре порядок. Я зашел в камеру, дверь за мной захлопнулась, загремели ключи. На мой вопрос Ахметке, идёт ли суд, он громко ответил : «Я не знаю». А потом тихо, шёпотом сказал : «Завтра тебе будет суд. Сегодня весь день брали. Судили. Но сюда назад осужденные не вернулись».

Это была внутренняя тюрьма № 2. В ней почти месяц я сидел с И. В. Шапошниковым, М. А. Березиным и учителем из Ича-лок. И вот я опять в этой камере. С собой у меня не было никаких вещей, я вошел в сырую и холодную камеру с цементным полом и сплошным настилом нар вдоль стен. Обратился Ахметке, нельзя ли, мол, мне что-либо дать из подстилки. Он открыл дверь и разрешил мне выбрать что-нибудь из вещей, разбросанных в коридоре.

Мне бросились в глаза гимнастерка и офицерские ремни Сурдина и Козикова и чьи-то костюмы, демисезонные и зимние паль-то. Из разбросанных постельных принадлежностей я выбрал дерюжку-матрасик из войлока, обшитый мешковиной. Её-то толь-ко я и взял, чтобы положить на нары. Ахметка предлагал мне взять всё, что мне нужно постелить, накрыться и одеться. Но я не взял ничего, кроме этой дерюжки, которая послужила мне многие годы. Ею я пользовался даже в Норильском ИТЛ, отно-сясь к ней, как к реликвии.

Вскоре в камеру привели Иосифа Огина, управляющего делами совнаркома, затем Илькинова, работник Мордгиза, и за ними Борисова-Рикочинского, 1-го секретаря Краснослободского райкома партии. С Огиным за весь тюремный период мне не прихо-дилось встречаться. Только видел его летом на прогулке и во дворе из окна камеры «Ленуголок», когда меня, больного тифом, из тюрьмы отвозили умирать в городскую инфекционную больницу, но беседовать с ним или перемолвиться хоть словцом не удалось. Вместе же с Илькиновым и Борисовым-Рикочинским около двух месяцев мы сидели в одной камере смертников — так называлась камера в городской тюрьме.

Никто из них не знал, что в Саранске работает выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР и что завтра нас бу-дут судить, что для этого их и привели сюда. Я передал им разговор, состоявшийся между мной и В. В. Малининым. Никто ничему не удивился. Все уже давно ждали какого-то конца, и вот, этот конец, наступил. Оставалось дождаться утра.

В камере было холодно, сыро, промозгло. Мы старались занять себя разговорами. Но разговоры не клеились. Каждый ушёл в себя. Молчали. Вечер и ночь проходили тяжело. Но вот в середине ночи вдруг открывается дверь и во главе со следователями Александровым, Пикиным и Панкратовым вваливаются в камеру несколько человек и вручают нам под расписку обвини-тельные заключения. Мы расписываемся, передаем им расписки. Не успели взглянуть на содержание обвинительных заклю-чений, как их у нас отобрали. Мы не прочитали ни слова и не знали, что и о чём там написано. Отбирая обвинительные зак-лючения, нам сказали, что их нам опять вручат потом, перед началом заседания суда. На этом дверь захлопнулась, загремели засов и замок. Так мы и остались ни с чем. Но теперь уже стало яснее ясного — завтра суд. Мы говорили и молчали, ходили и сидели, ложились и вставали. Каждый думал свои думы. Вспоминал родных, семью, жену и детей, родителей, друзей и знако-мых, сокамерников по тюрьме, товарищей по работе. Вся жизнь вставала перед нами.

Но вот во второй половине ночи усталость стала брать своё. Заснули Илькинов и Борисов-Рикочинский. Спали тревожно. Мы с И. Огиным, расположившись на топчане около окна, не спали. Сон не брал нас. Дерюжка для нас с Огиным служила подстил-кой. Покрывались же мы его летним байковым одеялом. Прижавшись, друг к другу от прохлады, мы продолжали беседовать и так проговорили всю ночь.

Ночью в тюрьме начались расстрелы. Мы слышали из подземелья крики, стоны осужденных и матерную брань палачей. Что-бы заглушить весь этот шум, энкэвэдешники включили двигатели стоявших во дворе автомашин.

25 мая 1938 года рано утром нас подняли и предложили побриться с одеколоном и переодеться в новую одежду. Одежду разре-шили пойти подобрать под наши размеры. Мы отказались и от бритья, и стрижки, и от маскарада с переодеванием. Вскоре ме-ня вызывали в здание НКВД к следователю. Я вспомнил рассказ Малинина и приготовился к предстоящей репетиции подго-товки к суду. Конвой повел меня через милицейский дворик тюрьмы № 2, во дворик здания НКВД. Довели до середины двора, который был заставлен автомашинами, кузова которых были накрыты плащ-палатками и брезентом. Вдруг конвою крикнули, чтобы меня вели назад в камеру. Я повернулся, бросив взгляд в сторону внутренней тюрьмы НКВД №1. Её ворота были от-крыты, во дворе тоже стояли автомашины, покрытые брезентом, в кузов одной из машин два солдата грузили трупы, держа за ноги и руки, а двое на машине, подхватив, укладывали. Так очищали место для нас.

Меня вновь вернули в камеру, где я пробыл с час или чуть больше. Но вот опять вызывают. Теперь двор здания НКВД пуст. Ворота в этот дворик внутренней тюрьмы № 1 закрыты. Во дворе тишина. Как будто ничего здесь и не произошло. В здание НКВД меня провели на 2-й этаж, в кабинет, окна которого выходили на Советскую площадь. Это был воскресный или вы-ходной день. Или то и другое вместе. Тогда была шестидневная рабочая неделя : 5 дней работали, 6-й отдыхали по скользяще-му графику. Из окна вижу, что по улице еще нет никакого движения, только изредка то здесь, то там появляются, движутся заспанные фигуры жителей Саранска. Ложбина с парком Пушкина покрыта дымкой утреннего тумана и следов заморозка. На деревьях не видно зеленой листвы, цветения садов. Я невольно спросил : почему деревья голые ? Один из двух сидящих энка-вэдистов, что помоложе, ответил, что мол, убило всё заморозком.

С этого начался разговор. Мне был задан ряд вопросов и главный из них : что я буду говорить на суде и как себя поведу там. Мне стали внушать, чтобы я признал себя виновным, попросил снисхождения, подтвердил содержание обвинительного заклю-чения — иначе меня приговорят к расстрелу, как не разоружившегося. Я ответил, что буду говорить правду, а содержание об-винительного заключения я не знаю, нам их ночью выдали, а получив с нас расписки, их отобрали, не дав прочитать. Тут же сбегали куда-то, принесли обвинительное заключение и подали мне. Я говорю, что я без очков не вижу. Мне прочитали обви-ниловку и опять дали мне в руки. Я стал читать сам. Последовал тот же вопрос : что же я скажу суду, какую правду ? Я отве-тил : правда одна. Началась перепалка, перебранка, уговоры ... Всё это длилось около часа, если не больше. До этого я сидел, а теперь мне приказали встать и стоять навытяжку, а энкаведэшники прыгали передо мной, суча кулаками перед моим носом. Я заявил, что если ударят, я буду кричать и заявлю об этом на суде. Постепенно кабинет наполнялся следственными работни-ками. Наперебой, то слащаво, то грубовато все старались уговорить меня, чтобы я признал себя виновным, подтвердил то, что было написано в обвинительном заключении.

Наконец, я заявил : «Ладно, там посмотрим, дайте мне отдохнуть и закурить, вас много, а я один, не знаю, кого слушать». Не успел я выкурить полпапироски, как прибежали в кабинет и потребовали меня на суд. Мне сунули в руку обвинительное зак-лючение и повели на суд, который заседал в кабинете наркома Красовского. Это была выездная сессию Военной коллегии Верховного суда СССР. По моему делу председателем суда был Матулевич. Здесь же были заместители наркома республики, начальники отделов, следователи наркомата, которые допрашивали меня и вели дело.

Войдя, я  произнёс : «Здравствуйте !» В ответ на мое приветствие дружно ответил весь состав суда, состоявший из трёх чело-век : Матулевича, Орлова и кого-то третьего. Мелкой разнообразной дробью поздоровались присутствующие на суде следова-тели НКВД, те, кто избивал и истязал меня. В кабинете их сидело около 20-25 человек. Расположились они в переднем углу ка-бинета, очевидно, своим присутствием они должны были оказать моральное давление на состав суда и на подсудимых. В ос-новном, конечно, на подсудимых.

Начался суд. Перелистывая моё «дело», Матулевич спросил : «А о Троцком вы писали ?» Я ответил : «Да писал, вернее, за мо-ей подписью была заметка в 1924 году в саранской газете «Завод и пашня» к годовщине Красной Армии о Троцком как о нар-комвоенморе. О троцкизме мы тогда мало, что знали. Он тогда был наркомвоенмором и предреввоенсовета, членом Полит-бюро ЦК. Не я же выбирал его на эти должности. Кое-кто даже работал вместе с ним и фотографировался. Я тогда работал в саранском укоме РКП(б) и председателем уездной призывной комиссии. Мне было 21 год, четвертый год, как только я состоял в партии. Вообще виновным себя не признаю ни по одному пункту обвинения, от показаний и подписи отказываюсь…» Это было почти всё, что я сказал, ещё успел только добавить, что все мои показания в уголовном деле добыты у меня под пытка-ми,
что ещё в ходе следствия я протестовал, и что в деле имеются мои записи протеста и указал на них. В ответ на вопросы Матулевича я заявил, что избиения и истязания применялись ко всем подследственным. Секретарь суда, кажется, Орлов, за-писал мои слова отказа от признания себя виновным, отказа от подписей под протоколами обвинения и заявление об избие-ниях и истязаниях на следствии и выбивании признания при оформлении «дела». Выслушав меня, Матулевич сказал : "Суд разберётся". Меня вывели в соседнюю комнату.

Минуты через три-четыре вызвали снова, и председатель суда объявил приговор : 10 лет тюремного содержания, 5 лет ссыл-ки, полная конфискация принадлежащего мне имущества. Меня снова вывели.  В коридор направо.

Затем в кабинет суда ввели и вскоре вывели в комнату ожидания приговора М. И. Плешакова, председателя Темниковского райисполкома, Л. Макулова, литработника, мордовского писателя, Сударева, инструктора Мордовского обкома ВКП(б). Их то-же вывели в правую дверь. Плешаков и Макулов были приговорены на переследствие, Сударев получил то же, что и я.

В течение 24-25 мая 1938 года Военная Коллегия приговорила к различным срокам заключения 23 человека. Кроме того, су-дебным определением дела на многих арестованных Матулевичем были отклонены от рассмотрения. А на нескольких чело-век из партактива Мордовии вообще прекратили следственные дела. На свободу, таким образом, вышли :

П. Я. Абмаев, прокурор МАССР,
И. А. Бобков, зампредсовнаркома МАССР,
Ф. А. Акимов, директор Мордовского Саровского госзаповедника,
Рыскин, нарком здравохранения МАССР,
Кижаев, заведующий плановым отделом ЦИК МАССР,
Н. М. Миронов, уполномоченный по заготовкам по Мордовии.

Из работников НКВД, связанных с процедурой суда, мне запомнились следующие : Дмитриенко — выполнял обязанность ко-менданта суда, Чернов — возглавлял дежурство в кабинете ожидания приговора суда, Агапов — возглавлял группу дежурив-ших в коридоре для сопровождения приговоренных к расстрелу, Филиппов — дежурил за залом суда и выводил приговорен-ных к срокам тюремного заключения направо, иезуитски услащая их разговорами о хорошей жизни в тюрьме.

Филиппов, проводив меня до тюремного двора милиции и закрыв за мной калитку, отпустил одного дойти до тюремной парад-ной двери, где меня уже поджидал начальник тюрьмы Панкратов. Спросив меня о сроке, он тоже начал успокаивать меня, объясняя, что теперь при тюрьмах есть заводы и фабрики и предприятия, что можно сидеть и работать и даже не заметить, как пройдут 10 лет. Он спросил меня, имеются ли в камере, откуда меня вызвали на, суд мои личные вещи. Личных вещей у меня там не было, но мне хотелось еще раз увидеться с товарищами-сокамерниками и рассказать о результатах суда, поэтому я отве-тил, что, мол, да, имеются. Тогда он приказал надзирателю Ахметке пропустить меня в камеру за вещами. В камере я расска-зал друзьям о суде, потом забрал свою дерюжку, которую накануне подобрал в коридоре и, попрощавшись, вышел из камеры.

 

Страница из рукописи воспоминаний И. С. Сибиряка. Предоставлено Н. И. Си-биряком, г. Самара.

Через день начальник тюрьмы Панкратов предложил мне выйти на хозяйственные работы, которые проводились на тю-ремном дворе : пилить и рубить дрова, таскать воду на кухню и в баню. Разрешил мне подобрать напарника. Я взял Д. Я. Ва-сильева, и нас с ним вывели во двор, где мы провели на возду-хе почти весь день. Свободно ходили по двору и даже выходи-ли во двор НКВД, где ворота на улицу были открыты настежь. Во двор НКВД мы ходили за водой. Так выводили нас подряд два дня. Потом я отказался от подноски, воды, так как меня свободно мог подстрелить любой из энкавэдистов во дворе НКВД, преднамеренно спровоцировав и объяснив это побегом или попыткой к побегу.

Работая на дворе, я смотрел на окна камер, расспрашивал, куда подевались осужденные, но никто не мог ничего сказать. Все камеры внутренней тюрьмы № 2 казалось были пустыми. Ни стука, ни кашля, ни слова, ни звука. Тюрьма № 1 для нас была недоступна. Вот тогда-то я и видел на прогулке за все два дня в тюрьме № 2 только из нас осужденных 23 человека и откло-ненных от суда Абмаева, Бобкова, Акимова, Рыскина, Кижае-ва и Миронова. И больше никого.

Нас приговоренных к разным срокам тюремного заключения, продержав два дня во внутренней тюрьме, затем вывезли в Са-ранскую городскую тюрьму и содержали в камерах № 4 и 5 :

Староверова И. Г., Попова К. Ф., Ишутина, Шемонаева М. И., Кондратьева А. С., Белякова А. И., Малинина В. В., Сурдина Ф. Г., Малинина В. В., Чудова Ф. П., Рачкова Я., Царева В. П., Галкина Ж., Сибиряка И. С., Козеняшева П. И., Тараскина Ф. А., Козичкина И. Г., Очкина А. П., Родина И. С., Потешкина Ф., Сударева Д. М., Бобарыкина А. А., Васильева Д. И.

Пока  мы  находились  в городской тюрьме энкавэдешники пы-

тались завести на меня второе дело, как они говорили : всё равно подведём тебя под расстрел или сами пристрелим. Это обе-щали мне Эдельман, Свечин, Вейзулович, Чигирев, вызывая к себе в здание НКВД. Эдельман несколько раз пытался заста-вить подписать протокол о контрреволюционной деятельности в тюрьме, приписать мне попытки, к побегу, агитацию и про-чее. Вызывал моих сокамерников Потешкина, Васильева, Малинина, Бобарыкина и провоцировал их оговорить меня. Кроме Бобарыкина, все рассказывали мне об этих разговорах.

Но 26.07.38 г. я попал на этап из Саранской тюрьмы в Соловецкую тюрьму особого назначения.

_________________________________________________

Как в 2004 г. было найдено место погребения казнённых в Саранске в 1930-е гг.

На предыдущую страницу    На следующую страницу

Не публиковавшиеся ранее мемуары И.С.Сибиряка (Поздяева) и фотографии предоставлены
для опубликования на сайте "Зубова Поляна" сыном автора мемуаров, @Н.И.Сибиряком.
Название дано автором сайта. При публикации проведено незначительное редактирование.

На первую страницу
Назад на страницу Репрессии в Мордовии
Назад на страницу Рассказы о коллективизации, раскулачивании и репрессиях

Hosted by uCoz