КАК я был репрессирован в мордовии

Мемуары Сибиряка Иллариона Сергеевича (Поздяева),
 директора научно-исследовательского института мордовской культуры

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Архив автора мемуаров И. С. Сибиряка.

НОЯБРЬ 1936 г. — ИЮНЬ 1937 г. РУЗАЕВКА-МОРДОВСКАЯ ПИШЛЯ МОРДОВСКОЙ АССР.

Рузаевский район для меня был очень близок. С него на-чинались первые годы моей общественной деятельнос-ти. Многие селения района были мне хорошо знакомы. В Рузаевке, Голицине, Пойгарме, Татарской Пишле, Яковлевке и в других поселениях я бывал во время мо-ей работы по заготовке и вывозке дров для железнодо-рожного транспорта. А в Левже прошла в 1921 году Са-ранская уездная конференция коммунистов. Приходи-лось мне бывать и в Перхляе, Сузгаре, Болдове...

Рузаевская межрайонная МТС — машинно-тракторная станция — располагалась в селе Татарская Пишля, со-седнем с Рузаевкой. Должность заместителя директора по расчетам, на которую меня направили, только что, в сентябре-октябре 1936 года, была введена повсеместно с целью укрепить колхозы организационно-хозяйствен-но, материально-финансово и для проведения своевре-менных расчётов между ними и МТС.

Проживать  я устроился в Рузаевке в простом пятистен-

ном крестьянском доме, который сдал мне и механику МТС Бабакаеву местный житель Поляков. Квартирная обстановка у меня была спартанская, она вполне соответствовала тем обстоятельствам и условиям жизни, в которых я находился с ок-тября 1936 года по июнь 1937 года. Всем домашним хозяйством пришлось обзаводиться заново. Купил односпальную кровать, стулья, стол, посуду и прочие домашние принадлежности. Сделал стеллажи для книг, журналов и газет. Перегородил на четы-ре части занятые мной полдома...

Первое время за квартирой присматривала семья соседа по дому Бабакаева. Им я оставлял ключи от своей половины, и они присматривали за ней в моё отсутствие. Всё это меня не устраивало. В столовую ходить было далеко. В поздние приезды хоть и неудобно было беспокоить соседей, но приходилось их будить — не будешь же до утра на улице морозиться. В доме было хо-лодно, неуютно. В общем, мне была нужна домработница. Петровна отказалась покинуть город и поехать со мной. Я стал ис-кать домработницу в Рузаевке, Татарской Пишле и даже в Саранске, с согласием на выезд. Помогали мне в этом многие мои знакомые. Но прошел месяц, а человека не было.

И вот однажды в конце ноября по дороге из Рузаевки в Татарскую Пишлю мне повстречалась женщина с узелочком в руках, скромно, но довольно чисто и опрятно одетая, грустная и опечаленная. Я спросил её, чем она опечалена. Женщина, плача, рас-сказала свою историю. Оказалось, что она только что была в исправительно-трудовом лагере НКВД на свидании с мужем, ко-торый сообщил ей, что его вроде бы скоро собираются отправить на этап, в Дальневосточные лагеря. И посадили-то ни за что, ни в чём он, вечный батрак, не был виноват. Родом она была из села Зыкова Рузаевского района. Проживали они с мужем в поселке Красный Пахарь, работали на кирпичном заводе. С работы она уволилась, хозяева в квартире отказали. Да и платить ей за квартиру нечем.

Женщину звали Женей. Я спросил её, не пойдет ли она в домработницы. Тем более, что живя неподалеку от места содержания мужа, она сможет значительно чаще с ним видеться и встречаться.  Она как будто бы только этого и ожидала. Оживилась, по-интересовалась адресом, составом семьи, на каких условиях работать и не шучу ли я. Мы сговорились. На следующий день она переехала ко мне в дом, заняв в нём кухоньку. Хотя фактически пользовалась всем домом, так как я всё время находился в разъездах по колхозам МТС и поездках за пределы района.

Так я нашел домработницу. Женя оказалась серьёзной женщиной. Претензий к ней по ведению моего небольшого хозяйства не было. Её родители и братья с сестрами, приезжая или приходя в Рузаевку из Зыкова, теперь останавливались у неё. Случалось, поздно или среди ночи возвращаясь из своих поездок, я слышал в кухоньке мужское покашливание или шёпот. Женя извини-тельно смотрела на меня: «Муж», — и указывала в сторону кухни, — «отпустили на свидание из лагеря на ночь». На этом разговор заканчивался. Утром, просыпаясь, я никого не видел и не слышал. Позавтракав, я уходил на работу...

Лагерь заключенных, строивших огромный Рузаевский элеватор, располагавшийся между станциями Рузаевка и Татарская Пишля, был рядом с усадьбой МТС. ИТЛ был закрытого типа, стройка и содержание заключенных находились за общей зоной оцепления. Лагерь был большой. Людей туда гнали партиями по дороге, идущей вдоль железнодорожного полотна, или везли в вагонах под строгим усиленным конвоем. Но из лагеря обратно выходили редко. За высоким забором и колючей проволокой было своё особое царство: тюрьма, бараки, утепленные палатки, клуб, больница и кладбище.

Мы помогали им иногда тракторами, санями, горючим, ремонтом в мастерской, а ИТЛ нам — металлом, железом, поковками. Несмотря на деловые отношения, работников МТС на территорию ИТЛ, даже на стройплощадку, не пускали. Обычно к нам, по мере необходимости, приходили сотрудники ИТЛ. Заключенным, содержавшимся по бытовым статьям и отличившимся в ра-боте, разрешали свидания с родственниками в зоне лагеря или за зоной, и помещения усадьбы МТС очень часто были местом их встреч с родственниками и любовных свиданий с женами.

Что происходило в лагере, никто не знал. А за забором и колючей проволокой творился дикий произвол. Там были частые по-жары, эпидемии. Горели и умирали люди. С ними обращались хуже, чем со скотом. Люди умирали и восполнялись все новыми этапными пополнениями, непрерывным потоком двигавшимися в зону ИТЛ. Обо всём этом я узнал от одного знакомого мне товарища, по фамилии, кажется, Титов, работавшего в 1931-32 годах секретарем Дубенского райкома партии, а теперь бывше-го начальником политчасти этого Рузаевско-Пишлинского лагеря по строительству элеватора. Мы встретились с ним случай-но на закрытом собрании партактива Рузаевского района. После собрания мы вместе дошли до снимаемого мной дома (он жил в зоне ИТЛ, только не вместе с заключенными, а вне строительной площадки, в административных домах, огороженных высо-кой оградой-забором с колючей проволокой и под отдельной охраной). Вот он-то по дороге и рассказал мне об условиях жизни и работы лагеря. Позже, когда я уже находился в 1938 году в Саранской тюрьме, там ходили слухи, что в Рузаевско-Пишлинский лагерь привозили осуждённых для приведения в исполнение смертных приговоров, а потом там хоронили расстрелянных в подвалах Саранской тюрьмы.

Зима 1936-1937 года для колхозов Рузаевской МТС, из-за неурожая и последовавшей нехватки кормов для скота, недостатка продовольствия и семян, была очень тяжелой. Колхозы задолжали государству по кредитам, за семена и за работу МТС. При-ходилось помогать колхозным бухгалтерам в составлении годовых отчетов и производственно-финансовых планов на 1937 год. Поэтому почти всё время я проводил в колхозах, с колхозниками. Дело, конечно, для меня было не новое. В 1929 году, ра-ботая в Бугурусланском округе, я познакомился с работой крестьянских и колхозных хозяйств, а в 1930-1931 годах Средне-волжский крайколхозсоюз часто командировывал меня в колхозы Рузаевской МТС. Но в те годы всё было иначе...

Осенью 1936 года в колхозах зерно прямо с токов, во время обмолота, затаривали в мешки и увозили на склады Заготзерна — в счёт хлебозаготовок, натуроплаты за работу МТС и в уплату за ранее выданные государством семенные, продовольственные и кормовые зерновые фонды. Многие колхозы не смогли засыпать даже семенные фонды. Ретивые и рьяные уполномочен-ные по хлебозаготовкам спешили рапортовать о досрочном выполнении плана хлебопоставок и о производстве других рас-чётов колхозов с государством. А потом мол, поставите вопрос об отпуске семенных фондов и оказании продовольственной и кормовой помощи.

Показатели урожайности летом 1936 года учитывались не по намолоченному валу зерна, а по случайным участкам и биологи-ческим показателям при колосовании. Предупреждения агрономов не принимались во внимание, и по составленному хлебофу-ражному балансу всего было в изобилии. Гоняясь за ложной славой и сводками, выгребли прямо с токов всё наличное зерно и корма и тем самым обрекли колхозников на полуголодное существование.

В зиму 1936 года много труда было положено для спасения колхозного скота от падежа и гибели из-за бескормицы. Приходи-лось раскрывать соломенные крыши 15-летней давности, распаривать эту солому в кипятке и кормить скот. На тракторах и подводах ездили за кормом скоту в другие районы республики и даже за её пределы, чтобы как-то продержать скот до первой весенней травки, а за лошадьми сохранить работоспособность на весенних полевых работах.

Недоедали и голодали колхозники. Чистого пшеничного или ржаного хлеба, испечённого без примеси суррогатов, ни в одной колхозной семье по всему району я не встречал. Хлеб колхозников состоял из выпечки смеси лебеды с протёртым картофе-лем, липового листа, серёжек берёзы, ореха и желудей. Даже хлеб колхозного и сельского актива и интеллигенции не обходил-ся без суррогатных примесей. Муки в селениях не было. Мельницы не работали. Во многих колхозах колхозники, кроме полу-ченных хлебных авансов в период уборочной компании по итогам года, ни по одному грамму муки на трудодни не получили.

Некоторым колхозным семьям подспорьем была работа кого-нибудь из семьи на железнодорожном узле и на предприятиях Ру-заевки, где они получали кое-какую зарплату. Другие держались за счет урожая со своих личных огородов и приусадебных зе-мель или продажи за бесценок скота, домашнего скарба и покупки хлеба в магазинах Рузаевки и Саранска. Большинство же колхозников недоедало, голодало. Люди пухли от голода. Скот подыхал.

Сами колхозы справиться со сложившимся положением с продовольствием и кормами не могли. Их в колхозах просто не было в наличии. Директор МТС А. Н. Бунин и помощник директора МТС по политчасти Юртайкин и слышать не хотели, чтобы по-ставить вопрос об оказании помощи. Наше с агрономом предложение об оказании какой-нибудь помощи в штыки воспринял и первый секретарь райкома партии Строкин, бывший председатель Соль-Илецкого и Оренбургского райколхозсоюзов. Всех тех, кто поднимал вопрос об оказании внутрирайонной помощи, он обзывал паникёрами и оппортунистами, так как по формально составленному и лежавшему перед ним хлебофуражному балансу, в который он заглядывал, всего было в изобилии, а больше он ничего не смотрел, в колхозах не бывал. Наконец, за время отпуска первого и при поддержке второго секретаря райкома партии Васенина, вместе с предриком Макиевским и начальником райзо Тараскиным нам удалось поставить этот вопрос пе-ред Наркомземом Мордовской АССР и, за счет внутрирайонных возможностей, организовать некоторую помощь колхозам. Бы-ли отпущены дополнительные кредиты, выделены зерновые и кормовые фонды на пропитание, и семенные фонды.

Бунин до назначения его на должность директора МИС работал начальником милиции Нижне-Ломовского уезда Пензенской области. Он очень увлекался охотой, часто гонялся за зверем по колхозным полям на лошадях и на машине. При посещении колхозов интересовался лошадьми рысисто-беговой породы и криминальными происшествиями. В своём обращении с рядовы-ми колхозниками и с работниками МТС он руководствовался когда-то выработанными приёмами всевластного начальника уездной милиции и не менял их. Мне с большим трудом удавалось для своих поездок получать со двора его большого дома в Татарской Пишле МТСовских лошадей, которые там содержались и которыми распоряжалась его жена... Его помощник Юр-тайкин, мордвин-мокша родом то ли из Сузгари, то ли из Перхляя, в отличие от своего начальника ездить по полям и по бездо-рожью не любил, и за то, что я его периодически вытаскивал в колхозы, относился ко мне неприязненно. Отношение ко мне, за последний год-полтора всё понижаемого и понижаемого по служебной лестнице, исключённого и восстановленного в партии, вообще всего районного партийного начальства было прохладно-уничижительным, подчёркнуто сухим и формальным. Они не думали, что их судьба может быть ещё горше...

...В колхозе «Красный Пахарь», рядом с кирпичным заводом, членом правления был Иван Алексеевич Валгутов. В колхозах селений Шишкеево и Левжа председательствовали Иван Лямкин и Михаил Рузманов. Все они были моими давнишними това-рищами с начала 20-х годов. Отношения между нами были хорошие, партийные. Мы были друзьями. И шишкеевский и лев-жинский колхозы, первый — русский, второй — мокша-мордовский, были прославленными, славились овцеводством, живот-новодством и коневодством. И вот среди овец на почве бескормицы и сопутствующих заболеваний начался большой падеж. Несмотря на то, что кормов явно не хватало, забой овец и других животных, не разрешался. Овцы тощали и подыхали. Тяжело ягнились. К весне в отарах был большой отход, что разрушительно сказалось на колхозном хозяйстве. Ничуть не лучше, чем в других колхозах, была оплата труда колхозников. Платить было нечем.

Значительное число колхозников, из основных колхозных кадров, требовали с правлений и сельсоветов справки для отъезда из колхоза и села на отхожие промыслы или заработки, на промышленные предприятия и новостройки. Уже в первой половине зимы обнаружилось недоедание и полуголодное существование и людей, и скота. Люди пухли. Увеличилась смертность. Осо-бенно большая смертность была среди детей и престарелых. На сельских кладбищах заметно выделялись и увеличивались свежие надмогильные знаки, кресты и памятники. С целью сохранения общественного скота его оставляли больше, чем мож-но было прокормить — в надежде всё-таки получить корма со стороны. А пока ежедневно колхозники занаряжались в лес ру-бить с кустарниковых деревьев молодые побеги веток и, вперемежку с соломой, снимаемой с крыш, их варили и парили в кот-лах, корытах, кадках и колодах, и затем скармливали скоту. Такое тяжелое положение сложилось в колхозах, где предсе-дателями были мои друзья. В своих разговорах со мной они говорили, что оказались в таком положении из-за ошибки руково-дителей МТС, райкома партии и райисполкома, завысивших показатели об урожайности и оставивших колхозы без семян, хле-ба и кормов.

И в других колхозах начался резкий отток колхозных работников, в особенности кадров механизации. Одни постарались уйти по призыву в Красную Армию, другие поразъехались на работу в города и на отхожие промыслы. Особенно их не хватало в мордовских и татарских колхозах, которые не имели своих национальных кадров механизации. Очевидной становилась проб-лема подготовки таких кадров — трактористов, прицепщиков, плугарей, сеяльщиков, комбайнеров, шоферов и других — из колхозников-мордвы и татар. Пришлось настоять перед руководством МТС, райзо и райкомом партии об организации при МТС курсов трактористов и других профессий, чтобы обеспечить весенне-летние работы кадрами механизации из молодежи. По составленной разверстке я поехал по колхозам отбирать колхозную молодежь, особенно девушек, на курсы, организованные при мехмастерской и тракторном парке МТС. Передвигался я между колхозами пешком, на лошадях верхом и в повозках или на попутных автомашинах. Иногда пользовался и автотранспортом МТС.

Вернувшись в начале декабря из колхозов, я пошел в МТС, чтобы доложить о результатах поездки, о положении в колхозах и о предложениях помощи им. Собирался сообщить, что колхозы, числящиеся в районе и области в разряде богатых, не в состоя-нии без госкредитов под будущий урожай расплатиться с МТС за сельхозработы, так как совершенно не имеют средств. Без гос-кредитов на колхозные нужды по закупке продовольствия для колхозников, кормов для скота и семенных фондов для весен-него сева колхозы не в состоянии были выправиться от переживаемых трудностей.

Я шёл вдоль железнодорожного полотна, обдумывая свой доклад. Мимо медленно, как всегда на крутом подъёме, находив-шемся прямо напротив усадьбы МТС, проезжал пассажирский поезд. Вдруг я увидел пассажирский вагон, разукрашенный яр-ко-красными аншлагами, с надписью на одном из них: «Привет VIII Чрезвычайному Всесоюзному съезду Советов, принимаю-щему Конституцию социализма!», на втором аншлаге была надпись: «Делегация Средневолжского края на VIII Чрезвычайный Всесоюзный съезд Советов». Читая аншлаги, я заметил, что в окна вагона смотрят знакомые лица, разглядывающие убогие постройки усадьбы МТС, различный сельскохозяйственный инвентарь, оборудование и машины, хранящиеся под открытым небом. Ещё в более неприглядном состоянии находилась площадка зоны лагеря, строящего Рузаевско-Пишленский элеватор. Весь этот пейзаж, видимо, и привлек внимание пассажиров вагона. Почти во всех окнах купейного мягкого вагона виднелись делегаты съезда, разглядывающие окрестности. Это были хозяева-руководители Средневолжского края, в который входила и Мордовия. Мы встретились глазами, узнали друг друга и поприветствовали друг друга. Помахали друг другу руками. В числе делегатов я ясно увидел и узнал Г. Т. Полбицина, В. П. Шубрикова, Панова, Клюева, А. С. Амас и многих других.

Забегая вперёд, отмечу, что в этот же или на следующий день в другом поезде на Москву я увидел делегатов Оренбургско-Чка-ловской делегации: А. Ф. Горина, Васильева, Степанова, Н. А. Росницкого. Эти товарищи в недавнем прошлом тоже были ра-ботниками Средневолжского крайкома партии и крайисполкома и после выделения Оренбургской области из системы и терри-тории Средневолжского края уехали работать в Оренбург. Мы также узнали друг друга и ещё теплее обменялись приветствия-ми.

Чуть позже в этот же день на станции Рузаевка, куда я пришел, чтобы поехать в Саранск в Наркомзем, я увидел так же кра-сочно оформленный вагон делегации от Мордовской АССР, прицепленный к московскому поезду. Некоторые из делегатов стояли около вагона, другие были в вагоне. Мы поздоровались и разговорились. Я рассказал им о положении в колхозах и в МТС, о нашей работе по преодолению сложившихся трудностей. Среди делегатов были А. Я. Козиков, М. Д. Прусаков, Н. Г. Сурдин, Еремеев, Смирнов. Мы распрощались и взаимно пожелали доброго пути и успехов.

В те знаменитые предсъездовские дни чуть ли не в каждом поезде, следующем в Москву, можно было увидеть нарядные ва-гоны с делегатами от Ульяновской и Челябинской областей, Башкирии и республик Средней Азии. У всех были торжественно-радостные и веселые лица — все ощущали чувство гордости: едут принимать первую в мире, в истории человечества, Кон-ституцию СССР, Конституцию победившего социализма.

И эти случайные встречи с делегатами Средней Волги, Оренбурга и Мордовии, со многими из которых мне пришлось работать в течение ряда лет, были последними. За исключением А. Ф. Горина, все они вскоре были арестованы и уничтожены в период культа личности Сталина им самим и его ставленниками.

VIII чрезвычайный съезд Советов явился большим событием в жизни советского народа и мирового коммунистического дви-жения. Съезд принял Конституцию СССР — Конституцию социализма, где зафиксировал достижения советского народа и за-конодательно закрепил его права: на труд, отдых, образование, материальное обеспечение по старости, болезни и потери трудо-способности; равенство, свободу, охрану и неприкосновенность личности, и обязанности: строго соблюдать законы советского государства, блюсти законы труда, честно относиться к своему общественному долгу, уважать правила социалистического об-щежития, беречь и укреплять общественную социалистическую собственность, честно выполнять свой почетный долг — несе-ние воинской службы в Вооруженных Силах Советского государства, самоотверженно защищать социалистическое общество.

Конституция утвердила социалистический принцип «От каждого по способности, каждому по труду, не трудящийся — да не ест». Конституция подчеркнула руководящее положение Коммунистической партии в советском обществе: «Наиболее актив-ные и сознательные граждане из рядов рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются во Всесоюзную Коммунисти-ческую партию (большевиков), являющуюся передовым отрядом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалис-тического строя и представляющую руководящее ядро всех организаций трудящихся, как общественных, так и государствен-ных».

Весь советский народ, в том числе и колхозники Рузаевской МТС, радостно встретили Конституцию СССР — Конституцию со-циализма, требующую соблюдения законов советского государства. Обрадовались, что, наконец-то будет в стране правопоря-док. Я с большим одухотворением разъяснял колхозникам отличия новой Конституцию СССР от предыдущей. Все единодушно приветствовали и одобряли их. На фоне принятой съездом Советов новой конституции СССР все пережитые и переживаемые лишения искупались грандиозной грядущей величественностью благосостояния и благополучия. Всем становилось ясно и по-нятно во имя чего они переносили и переносят сейчас эти трудности. Правда, в сложившихся условиях жизни колхозников при-ходилось слышать от них и комментарии той части доклада И. В. Сталина на съезде, в которой он упомянул «потемкинские де-ревни». Многим колхозникам представлялось, что именно их колхоз, их деревня в этих условиях и являет собой «потемкин-скую деревню», подобную украинским деревням, которые граф Потёмкин демонстрировал царице Екатерине Второй, её свите и иностранным послам во время их путешествия по Днепру и Приднестровью, в то время, как крестьяне недоедали, голодали и бедствовали.

По мнению колхозников и многих из сельской интеллигенции примерно такую же показуху зажиточной колхозной жизни в зи-му 1936-1937 года переживали и колхозы зоны Рузаевской МТС. И не только здесь, но и в ряде других районов Мордовии, Сред-неволжского края и по всей стране. В колхозных отчетах — по фактическому выполнению хлебосдачи, выплате натуральных ссуд, по частичным расчетам с МТС — они выглядели передовыми, зажиточными. Сдав же всё по установленным планам, влачили самое жалкое-прежалкое существование. В приветствиях, адресах и поздравлениях в областные и краевые организа-ции, в Москву на имя И. В. Сталина, которые публиковались в печати, они почти кричали о своей счастливой зажиточной жизни, полной достатка. Фактически же недоедали, голодали, скот погибал от бескормицы.

И, несмотря на такие бедствия, крестьяне-колхозники смеялись, пели песни, веселились. И никогда не вступали в разговоры о своей жалкой жизни. Уходили от разговоров на эту тему. Раньше, бывало, вступали в споры. Упрекали, критиковали. Прояв-ляли своё недовольство недостатками. А теперь  — как воды в рот набрали! При заведении разговоров на эту тему твердили одно: живем хорошо! Спасибо товарищу И. В. Сталину за зажиточную колхозную жизнь! И на общих собраниях принимали при-ветственные адреса благодарности.

Иногда мне в откровенной дружеской беседе удавалось затронуть этот вопрос перед колхозными, советскими и партийными работниками сел и заметить, что подобные адреса, приветствия и благодарности за счастливую и зажиточную колхозную жизнь на фоне сегодняшней полуголодной жизни колхозников, жизни при сплошных недостатках и лишениях, просто смешны и вызывают только раздражение и насмешки. Так не лучше ли было бы вообще не касаться этой темы, просто обходить её? И получал ответы, что колхозники всё это прекрасно понимают и относятся к этому совершенно спокойно. Что такие адреса и приветствия требует секретарь райкома. Что все другие колхозы, где положение не лучше, чем у них, пишут о счастливой жиз-ни, и они не могут молчать. Ведь имея семьи, они же не хотят оказаться в лагерях Севера, Дальнего Востока или хотя бы ка-нала Москва-Волга, в Сарове и даже на стройке Рузаевско-Пишлинского элеватора.

Но как показала дальнейшая жизнь, от этого никто не был застрахован. Все хорошее, записанное в Конституции СССР, Сталин использовал как ширму для прикрытия творимого им беззакония и произвола. Вскоре после VIII Чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов в стране начались массовые аресты партийно-советских работников, рабочих, крестьян и интеллигенции. В том числе были арестованы члены комиссии проекта конституции, делегаты съезда, принимавшие Конституцию, члены Вер-ховного Совета СССР, члены ЦК партии, Политбюро, президиума Политбюро и правительства. На состоявшемся вслед за съез-дом Советов февральско-мартовском пленуме ЦК партии Сталин узаконил необходимость массовых арестов коммунистов ре-шением пленума, и к этому Сталин начал готовиться уже давно, тотчас после смерти В. И. Ленина.

По неполным данным 6-й мордовской областной партийной конференции, состоявшейся в июле 1938 года в Саранске, только в промежутке между 5-й и 6-й конференциями, в целом по Мордовии было выдвинуто на партийную и хозяйственную работу более 1200 человек новых работников — видимо, на места репрессированных. К тому времени из аппарата мордовского обко-ма было арестовано 22 человека, в том числе — все секретари обкома. Из 70 членов и кандидатов мордовского обкома и ревизионных комиссий, по неполным данным, были объявлены «врагами народа» и репрессированы более 26 человек. Осо-бенно пострадало районное партийное звено. По 30 районам республики было арестовано 28 секретарей РК партии, в том числе — 21 первых и 7 вторых. По данным прошедших в апреле-июне 1938 года районных конференций по 30 районам республики было избрано членами и кандидатами 555 человек, из них 233 человека избраны впервые. Это значит, по тогдашнему поло-жению дел, что 223 их предшественника тоже были арестованы как «враги народа». Такое же положение было в комсомоле, профсоюзах, среди членов ЦИК и Верховного Совета Мордовской АССР. Был подвергнут аресту и репрессирован весь состав Президиума ЦИК и Верховного Совета, Совнаркома и наркомов, их заместителей и аппарат. На местах — предрайисполкомов и заведующие отделами райисполкомов. Массовому, почти поголовному аресту подвергались директора вузов, средних школ, техникумов и училищ, научно-исследовательских институтов, научные работники, врачи и учителя, главврачи больниц. Так-же поголовному аресту были подвергнуты директора и инженеры промышленных предприятий, МТС, агрономы и зоотехники, интеллигенция и рядовые работники и колхозники. Массовому аресту подверглись работники железнодорожного транспорта.
(Только в 1934 году в Мордовии были преданы суду 792 «должностных лица колхозов» (всего колхозов в этот момент было 1400). В Зубово-Полянском районе были привлечены к уголовной ответственности 32 председателя колхоза из 66, из них 16 были осуждены. Из книги : Н. Калитина "Неизвестная прокуратура. Мордовский архив", Саранск, 2005 г. примечан. редактора).

Аресты, начавшиеся в 1936 году, продолжались в 1937, 1938, 1939 годах и в последующие годы, так что данные мордовской об-ластной партконференции и районных партконференций июня-июля 1938 года являются далеко не полными, не отражающи-ми весь размах и количественные показатели арестов и репрессий коммунистов и трудящихся Мордовии.

За арестами и репрессиями руководителей следовали репрессии работников аппаратов возглавляемых ими учреждений и предприятий, а затем и членов их семей, родственников, сослуживцев и знакомых по работе. Арестами и репрессиями снима-лись 2-3-4 и более слоя руководящих партийно-советских, хозяйственных и культурных учреждений, вузов, техникумов, учи-лищ и средних школ.

Были арестованы и репрессированы все коммунисты, которые хоть когда-то работали в Мордовии или среди мордовского на-рода на партийно-советской и культурно просветительской работе, где бы они не находились и где бы не работали к моменту массовых арестов и репрессий 1936-1939 годов.

Кому и во имя чего нужно было истреблять сотни тысяч лучших коммунистов? Зачем было выдумывать и измышлять всякие клеветническо-фантастические обвинения их во всевозможных преступлениях против партии и народа, против Советской власти, для завоевания которой они не щадили своей жизни? Историческая наука когда-нибудь скажет своё веское слово по этому вопросу и воздаст должное по заслугам творцам и вершителям обмана народа. Я же называю виновником всех этих зло-деяний и жертв партии и народа И. В. Сталина, заменившего нормы партийной и государственной жизни, законность и право произволом и беззаконием.

Весь блеф и миф, все ложные обвинения руководящих партийно-советских, хозяйственных работников, коммунистов, интел-лигенции и всех трудящихся Мордовии во вредительстве вскрывались и разоблачались ещё в июле 1938 года решениями 6-й мордовской областной партконференции, которая во всеуслышание свидетельствовала, что в Мордовии нет ни вредитель-ства, ни вредителей, ни диверсантов, ни врагов народа, ни каких-либо отступников от линии партии и Советской власти.

На конференции было заявлено о досрочном завершении строительства консервного комбината, катанинной фабрики, первой очереди пенькового комбината. Было отмечено увеличение объема валовой продукции промышленности по сравнению с 1913 годом в 7 раз, в том числе продукции металлообрабатывающей промышленности в 14 раз, текстильной в 19 раз, деревообраба-тывающей в 172 раза, мощностей электростанций в 10 раз. Колхозами были выполнены все поставки с/х продуктов государст-ву. Колхозы республики в 1937 году получили урожай зерновых по 10 ц с гектара, а многие передовые колхозы — по 18-20 ц/га. Что оставили колхозам и колхозникам от этого урожая, я не знаю, меня в это время из Саранской тюрьмы везли в Соловец-кую...

Насущной заботой в работе колхозов осени 1936 – весны 1937 года, реальной картиной жизни было: хлеб для колхозников, кор-ма для скота, семена для весеннего сева. Спасение скота, а в особенности тяглового, для проведения весенних полевых сель-скохозяйственных работ, было основной задачей. Заботило и разумное составление планов оргтехмероприятий в колхозах на 1937 год. Но планами сыт не будешь. Чем же питались колхозники?

Для выпечки суррогатного хлеба из травяных и прочих смесей, требовалось для связки хоть немного ржаной муки или хотя бы настоящего чисто ржаного или пшеничного отмоченного-вымоченного хлеба. Для этого купленный в Рузаевке, в хлебных магазинах, в буханках чистый цельный мучной хлеб отмачивался, мешался с суррогатами и затем выпекался. Опара суррогат-ного хлеба, выпекаемого большинством колхозников себе для питания, состояла из смеси: тёртый картофель, мука из лебеды, сережёк березы и орешника, желудей, липового листа, стеблей трав клевера, чечевицы, гороха и небольшого количества муки овсяной, ржаной или пшеничной или небольшого количества добавки хлебовыпечки из ржаной или пшеничной муки. В весен-не-летние месяцы добавками служил ряд других зеленых травянистых растений, как, например, борщевик, лебеда, свербига и т. п. Хранившийся в избах колхозников кусок хорошего, из ржаной или пшеничной муки, «целого» хлеба, в виде черствого, за-мороженного или сухарей, в большинстве случаев был куплен в магазинах Рузаевки. Но его берегли для больных, для вы-печки суррогатного хлеба или вообще для какого-либо непредвиденного случая. Случалось, что колхозники сами ели суррогат-ный хлеб, но мне предлагали кусочек хорошего хлеба, хранящегося про запас. В таких случаях я просто отказывался от этого куска и отдавал его ребятишкам или старикам, а сам ел вместе со всеми то, что ели они.

Цельный, «чистый» ржаной или пшеничный хлеб в колхозах ели только работники МТС: трактористы, комбайнеры, плугари, шофера, которые сумели и успели получить его зерном с колхозов, в порядке натуроплаты с МТС, во время осенних обмоло-тов, прямо с токов.

Несмотря ни на какие трудности и лишения, русский человек, а в особенности крестьянин, всегда гостеприимен и вежлив. Как только я оказывался в доме колхозника или кого-нибудь из сельской интеллигенции, меня неизменно приглашали к столу. Одни приглашали от чистого сердца и угощали всем лучшим, что имели. Другие, возможно, в насмешку над «счастливой, зажи-точной и радостной жизнью» колхозников, чтобы саркастически как бы сказать: вот, на, посмотри, попробуй, покушай, изведай сам на себе эту нашу «сытую зажиточную жизнь».

Глубокой осенью 1936 года, примерно в середине ноября, в одном из селений мы с замполитом Юртайкиным зашли к его прия-телю. Хозяин по имени Фёдор пригласил нас к обеду, и хозяйка подала нам полную миску хорошего жирного говяжьего мяса. Подавая мясо, она была вся в слезах. Оказалось, что это мясо их собственной единственной коровы, кормилицы семьи, кото-рая объелась озими, и её вспучило, раздуло и, когда была потеряна вся надежда на её спасение, её прирезали. Корова была единственной кормилицей большой семьи колхозного бригадира. И вот нас пригласили есть мясо этой коровы.

При разговоре на тему о корове, за исключением главы семьи, все члены семьи плакали. Фёдор, хотя и сам имел очень пе-чальный вид, успокаивал и уговаривал жену и детей, чтобы не плакали, обещал им на деньги, полученные от реализации мя-са, а также причитающихся за трудодни и обещанной ссуды, купить новую корову. В реальность этих обещаний при создав-шихся условиях в колхозах зимы 1936-1937 года верилось с трудом. Под впечатлением этих слёз и разговоров я не смог прикос-нуться к мясу и, сказавшись сытым, вышел из-за стола почти голодным. То же, что мясо прирезанной ещё полуживой коровы употреблялось в пищу, в этом нет ничего удивительного: корова была здорова, и мясо её было совершенно пригодно для пищи.

Были и другие картины голода, когда весь павший личный и обобществленный скот (и даже зачумленных свиней) колхозники съедали. Правда, это случалось только в случаях крайней нужды. Вообще же павший скот, который был непригоден для упот-ребления в пищу, после горячей обработки скармливался скоту, свиньям. В эту зиму это не считалось предосудительным. «Не до жиру, лишь бы остаться живу», — так говорили колхозники.

Начиная с поздней осени, от рузаевских магазинов шли сотни мужчин и женщин. За спиной в рюкзаках, в котомках и в руках они несли хлеб. Зимой везли на саночках-салазках, на санях, впрягшись в них по 3-4 и более человек. Такие картины мне при-шлось наблюдать и встречать на дорогах от Рузаевки во всех направлениях.

Люди, несущие и везущие на себе хлеб, были не только из близрасполагавшихся колхозов, но и из дальних районов. Бывало, едешь зимой в колхозы и то и дело по дороге обгоняешь крестьян и крестьянок разного возраста. Некоторые проходили и про-езжали сотни километров и стояли в очередях, пока после многодневных и многократных дежурств у дверей хлебных магази-нов не удавалось набрать и накупить 10-20 буханок хлеба и несколько килограммов круп. Домой обычно добирались, везя сан-ки, нагруженные таким грузом. Но очень многие в поездках за хлебом пользовались железной дорогой, связывающей Рузаевку со всеми сторонами.

Всегда, бывало, насажаю я полную машину попутчиков и везу их до конечного пункта нашей поездки. Платы я никогда не брал (хотя шофер грузовой МТСовской автомашины из-за своей меркантильности и не прочь был бы её получить), но её мне всегда предлагали и даже навязывали. В таких случаях я обычно говорил, что «машина моя казенная, государственная, народ-ная, МТСовская, а у нас с собой чековых кассовых приходных ордеров нет, и везем мы вас всех попутно, и поэтому никакой платы взимать не полагается и не позволяется». И когда нечаянные пассажиры убеждались, что от платы я отказываюсь на-отрез, то сердечно благодарили. И как бы машина не была перегружена хлебными пассажирами, если очередной пешеход с гру-зом хлеба на салазках или на спине просился подсадить и подвезти его, при малейшей возможности его просьба удовлетворя-лась.

Шофер не раз выказывал мне своё недовольство тем, что я, набрав бесплатных пассажиров, лишал его дополнительного при-работка. По его словам, другие начальники либо вообще не задерживались в дороге и не связывались ни с какими хлебными пассажирами и попутчиками, либо, если уж и подсаживали, то разрешали брать с них деньги, которые они вместе и пропивали. Он пытался жаловаться на меня и старался отлынивать от поездок со мной, что иногда ему удавалось. Но, наконец, свыкся с моими привычками и уже сам стал останавливать машину и подсаживать хлебных попутчиков, и, отказываясь от денег, с до-стоинством произносил : «Мы денег не берем, машина казенная».

Но нужно признать, что колхозники и сами всегда помогали нам. Бывало, как засядет где-нибудь машина в снегу, все соскаки-вают с кузова и на руках вытаскивают её. Если же пассажиров-попутчиков не было, то мы сообщали в ближайшее село, что застряли в поле, и чуть ли не полсела мужчин и женщин прибегали очистить дорогу от снежного заноса и выручить машину. Да ещё всегда приглашали к себе в избы, чтобы отогреться и подзакусить.

Полуголодное существование, страх перед голодной смертью вынуждали колхозников всё ненужное, а порой и нужное нести на рынок, базар, толкучку. Осенью, зимой, весной в Рузаевке, в Саранске и в райцентрах толкучки и барахолки были завалены всевозможным домашним и крестьянским скарбом, который крестьяне надеялись продать и на вырученные деньги купить не-сколько буханок хлеба. Хоть и редко, но я бывал на этих рынках с их толкучками и барахолками, удивляясь редкостям, выно-симым на продажу. Продавали всевозможную посуду, украшения, иконы, украшенные драгоценным металлом, золотом и се-ребром, драгоценными камнями, ордена и другие знаки отличия отцов и дедов — семейные реликвии былой отечественной славы, свидетели побед над врагами Родины, национальные женские украшения, ожерелья, браслеты, кольца и т. п. Все эти ценности валялось вперемешку вместе с шорным, сапожным, столярным и сапоговаляльным инструментом и даже с инстру-ментом для плетения лаптей, и за бесценок скупались дельцами и антикварами из Москвы, Ленинграда и других городов.

На мои вопросы, почему они всё это не несут в скупочные государственные магазины, в торгсины, владельцы всевозможного антиквариата мне отвечали: что ты, что ты, родимый, там фамилию и адрес записывают, а потом с обыском приезжают и в казенный дом на казенные харчи сажают. А на кого же останутся семья и дети? Нет уж, лучше за бесценок отдать или пусть так добро пропадает, чем скитаться по тюрьмам и лагерям. И начинались повествования, как вот на днях, где-то там, у таких-то был обыск, таких-то в тюрьму забрали, а других осудили, из лагеря письмо прислали, а такой-то пропал совсем без вести. Нет, нет, уж лучше так добру пропасть, чем в ГПУ и НКВД из-за него пропадать. И никакие мои доводы не убеждали, а дель-цы, как муравьи сновали и ползали между несведущими колхозниками и колхозницами, скупая у них за бесценок драгоценнос-ти, в прошлом разными путями и способами попавшими к ним в руки из господских и помещичьих имений, монастырей и церквей. Но таких продавцов всё-таки было немного. Обычно селяне продавали личные вещи, скот и птицу в мясе и в живом виде. Все продавалось и отдавалось за бесценок, чтобы купить хлеб для семьи.

Жизнь впроголодь увеличивала на селе рост всевозможных заболеваний. Резко росла смертность. Старики становились в тя-гость, новорожденные дети не в радость. Проезжая селения, деревни и колхозы Рузаевского и других районов, нельзя было не заметить на кладбищах много свежих могил и надмогильных новых крестов, особенно стариковских массивных и детских — легоньких, тоненьких...

Во многих селениях, колхозах в глаза бросалась крайняя бедность, даже нищета их жителей. Посредине порядка улиц между дворами и избами зияли огромные пустыри. На этих пустырях то тут, то там торчали дубовые столбы ворот, остатки печей. Я не говорю здесь о домах, семьи из которых выселили по раскулачиванию. Эти дома не создавали пустот в селе, так как они заселялись беднотой и середняками. Я говорю про пустыри, образовывавшиеся за счет оттока из села колхозников — основ-ного сельскохозяйственного производителя, бедняков и середняков, дома которых по бревнышку растаскивали и жгли на дро-ва или перевозили в другое место и использовали для колхозных общественных надобностей. Встречались и дома, и избы, за-битые досками, хозяева которых только этой осенью или же зимой уехали из села в поисках более сытой жизни. Но, несмотря на свежесть обшивки, охотники до тепла уже растаскивали их на дрова. В селах и деревнях крестьянские дома и избы колхоз-ников, в большинстве своём, стояли без дворов и даже без сеней, всё это было уничтожено не из-за ненадобности, а по крайней необходимости, сожжено как дрова или использовалось для розжига печей. Даже до ветра, на двор, сходить было некуда.

Ребятишки дошкольного возраста, а порой и постарше, из-за того, что их одежонка была продана на толкучке, чтобы купить ку-сок хлеба, или просто не была справлена, так как деньги расходовались опять же на хлеб и другие продукты, сидели дома, на печи или полатях. На двор они выбегали раздетые, в одной рубашонке, и босиком, тут же за дверью быстро оправлялись и пу-лей летели обратно в избу и лезли греться на печку. Из-за отсутствия детской одежды ребята были вынуждены всю зиму про-сиживать дома, ожидая весенне-летней благодати, тепла. Правда, встречались отдельные смельчаки, которые на время отды-ха старших братьев и сестёр облачались в их одежду и как огородные чучела бегали по улице или катались на санках и ледян-ках. Тяжелое положение детей, кроме обычного недоедания, увеличивало простудные заболевания, и, следовательно, увели-чивало и смертность.

Чтобы сохранить скот от падежа, пришлось искать корма как в своём районе, так и в соседних районах Мордовии и за её пре-делами. Привозили их на лошадях и на тракторных санях. Но к середине зимы был найден другой выход из создавшегося поло-жения. Договорились с колхозами, у которых корма ещё имелись, чтобы они приняли скот к себе, в свои дворы, на прокорм до весны. Условия договоров были разные. Одних устраивал денежный расчёт, других натуральный — возмещение кормов, стро-ительство колхозных построек, третьих — расчет скотопоголовьем. Если расчет за прокорм скота обуславливался скотопого-ловьем, тогда весной колхозу, прокормившему скот, оставляли положенное количество голов скота. Падеж делился пополам. Все условия оформлялись межколхозными договорами и на этом формальности заканчивались, начинали работать: перегоня-ли скот, ухаживали за ним, кормили. Для этого колхоз выделял скотогонов и скотников, которые оставались на новом месте.

От комбинированного кормления скота соломой, сеном, ветками деревьев очень много скота заболевало. Особенно обескура-живал падёж скота, перегоняемого в дальние колхозы ближе к весне или уже весной при возврате его с прокорма. На первый взгляд совершенно здоровое упитанное животное во время перегонки вдруг падало в дороге, растягивалось и подыхало. Вна-чале это породило всякие сомнения и подозрения, тем более, что обвинения во всевозможных вредительствах и диверсиях тогда были очень модны и распространены. Но вскрытие внутренностей животных показывало прободение червями желудка и кишок, что приводило животное к гибели. Мясо таких животных колхозники съедали сами или скармливали свиньям.

К весне во многих колхозах скот, оставленный зимовать на скотных дворах, дошел до крайнего истощения. Отощавших лоша-дей и коров — кожа да кости! — в которых жизнь еле теплилась, подвязывали веревками. Но предстоящие весенние полевые работы требовали поднять их на ноги и поправить — иначе проводить на них пахоту было невозможно. Нам с колхозными ру-ководителями пришлось потратить много усилий, чтобы убедить районные и областные власти в необходимости отпуска кор-мов для скота.

Подготовка к весенне-посевной компании между тем шла полным ходом. Решился вопрос о семенных фондах. Колхозы по-лучали семена, приводили в порядок сельхозинвентарь, организовывали пункты протравливания и проращивания семян, ком-плектовали полеводческие бригады и звенья... В воздухе пахло весной. По тогдашним установкам сев начинался с таяния сне-га, с образования проталин, выборочно, чуть ли не в грязь. Руководствовались старой русской поговоркой об овсе: «Овес гово-рит: сей меня в грязь и будешь князь».

Наконец, были получены наряды на комбикорма и сено. Комбикорма отпускались или прямо с вагонов или с пристанционных складов. Наряд на сено из фондов военведа был получен с отгрузкой его прямо со стогов, хранящихся в Зубово-Полянском районе, с пойм, расположенных в районе станции Вад и Пичкиряево. Районные организации эту командировку возложили на меня. Оформив наряд на получение и отгрузку сена в военведе и в комитете резервов, я договорился с Рузаевским отделением жел/дороги о вагонах под сено и выехал в Зубово-Полянский район, чтобы организовать получение сена, его прессование в тю-ки, доставку на железнодорожные тупики станций Пичкиряево и Вад, погрузку в вагоны. Эта операция требовала рабочей си-лы и гужевого транспорта, подвод.

Во второй половине дня 22 февраля 1937 года я сошёл с московского поезда на станции Зубова Поляна. Ни в райкоме партии, ни в райисполкоме уже никого не застал — все были заняты подготовкой празднования годовщины Красной Армии. Часть ру-ководящего актива поразъехалась по колхозам и предприятиям района, другие были заняты организацией торжественного заседания и художественной части в клубе райцентра. Клуб, или как его называли в Зубовой Поляне — Дом культуры, — рас-полагался неподалеку от железнодорожной станции, напротив Дома для приезжих, у лесной опушки. В Доме приезжих оказа-лось одно свободное место в комнате, где размещались приезжие следователи прокуратуры Мордовского автономно-республи-канского центра, приехавшие в командировку по служебным делам. Они сообщили, что в командировку по району выехал и первый секретарь райкома партии Григорий Ильич Савельев, мой старый знакомый и приятель по учёбе в Москве, в КУВТ в 1921-1923 годах и затем по совместной работе. Вместе со следователями, я поужинал в пристанционном буфете-ресторане. После ужина мы отправились в клуб... В районе я пробыл несколько дней, обеспечивая отгрузку сена, которое спасло тягло-вый скот колхозов Рузаевского района и обеспечило весенне-полевые работы...
(в энциклопедии "Мордовия", в которой перечислены все руководители всех районов республики, имени Г. И. Савельева нет, но его имя есть в книге "Память" (Саранск, 2004 г.) : "САВЕЛЬЕВ ГРИГОРИЙ ИЛЬИЧ, 1893 г. р., мордвин, грамотный, женат, 2 детей, секретарь Зубово-Полянского РК ВКП(б), уроженец с. Н. Вязовка Бузулукского р-на Оренбургской обл., житель п. Зубова Поля-на, постановлением оперуполномоченного Зубово-Полянского РОНКВД от 13.01.38 предъявлено обвинение по ст. 58-1, 58-7, 58-8, 58-10 ч.2 УК РСФСР, арестован, в деле нет сведений о его дальнейшей судьбе, реабилитирован 21.11.2002" — примеч. редактора).

...Вторую половину избы, где я жил, занимал механик МТС Бабакаев. К сожалению, я не помню его имени, имени его жены, детей и родственников, проживавших с ним. Но я жил с ними под одной крышей и воспоминания о них мне очень дороги. Кро-ме главы семьи и его жены, в семье было пять ребятишек да свояченица и его престарелая мать. Дети были, как говорят, мал мала меньше, самый старший мальчик учился в первом классе. Семья была большая, а работник один. Жили бедно, «в натяж-ку», еле-еле сводя концы с концами. За домом имелся небольшой приусадебный участок-огород, который они обрабатывали. Имели несколько кур. Сажали овощи. Выкармливали поросенка.

С этим поросёнком у семьи связано много эмоций и воспоминаний... К зиме он стал большим, его уже можно было заколоть. Но по существовавшему тогда закону самовольный забой не разрешался. Скот, с разрешения поселковых или районных властей, забивали на бойне. Свиная шкура и внутренности подлежали сдаче в заготовительные организации, хотя на пунктах приёмки, чаще всего, все сданное населением сырьё гнило и разлагалось из-за того, что не умели и не успевали его обрабатывать да из-за отдалённости центральных приёмных пунктов. Потом все гнильё актировалось и списывалось. Но таков был закон. Его на-рушителям полагался штраф или … исправительно-трудовые работы в лагере.

Но Бабакаевы, как, впрочем, и все хозяева, не хотели снимать и сдавать свиную шкуру и внутренности: без шкуры не выкоп-тишь окорока, без кишок не сделаешь домашней колбасы. Да вдобавок шкура свиньи вместе с жиром и мясом, это же продукт, который можно съесть, это около 10-15 кг, если не больше, ценной и вкусной пищи. И как заколоть свинью, если за вами заре-гистрирована и числится единица свинопоголовья? Бабакаевы поступили в полном соответствии с поговоркой «голь на вы-думки хитра»: они купили второго поросёночка, но не зарегистрировали его. Но как заколоть свинью, чтобы она не визжала? Как разделать, опалить её, чтобы вся канитель с закалыванием, а потом возня с разделыванием свиной туши не привлекла постороннего внимания? В татарском селении, где ещё сильны были религиозные и национальные традиции, про свинью зна-ют все. Её присутствие во дворе определяется по характерному запаху. Татарин тонко чувствует и не может переносить даже запаха конской сбруи, смазанной свиным салом, как бы потом её не смазывали чистым березовым дегтем или другими смазоч-ными маслами...

Чтобы заколоть свинью, Бабакаевы предприняли ряд предосторожностей. Из старых ватных брюк они сшили специальный чехол-намордник, накинули его на свинью и завязали. Затем закололи её, бережно собрав и сохранив в тазах и ведрах всю вы-текшую из неё кровь. Визг умирающей свиньи действительно заглушался намордником и изолированным закрытым помеще-нием, бывшей конюшней. Затем за задние ноги подтянули тушу к потолочной перекладине и опалили её паяльной лампой, очистили и разделали. Само собой разумеется, вся тайная операция проходила глубокой ночью. К утру всё так убрали, что от большой свиньи не осталось и хвостика. Вместо неё в хлевушке-стайке хрюкал поросёночек, заменяющий собой числящуюся за домом единицу свинопоголовья. А у семьи из девяти человек, в которой работающим был один, на зиму появилось около де-сяти пудов мяса, в том числе в виде окороков и всевозможных колбас.

Долго беспокоились Бабакаевы, как бы их новый сосед, заместитель директора МТС, не донёс на них, как на нарушителей закона и отступников от советских правил, и над их головой не разразилась бы гроза. На эту тему не разговаривали. По-преж-нему в конюшне, в хлевушке, хрюкала свинья, по-прежнему аккуратно кормили её. Всё было по-старому, как будто бы ничего не произошло.

Я, конечно, всё видел и знал, но делал вид, что ничего не замечаю. Да, наверное, и не я один догадался о печальной судьбе хрюшки. Порассказали мне обо всем их же словоохотливые детишки, которые забегали ко мне посмотреть картинки в книгах. Завидовали: ой, как много у вас книг! Дядя, дай нам книжки с картинками... Я им давал журналы и книги с картинками, уго-щал конфетами, усаживал с собой обедать. За обедом, перебивая друг друга, они рассказывали мне домашние новости. Дети всегда и всюду, при любых обстоятельствах остаются детьми. Один из мальчишек с какой-то особенной страстью перебирал и рассматривал книги. В его глазенках при виде их появлялся какой-то огонёк. Он готов был забрать и пересмотреть все книги. Нет, нет, да, бывало, и стащит какую-нибудь. Дома спрячет себе под постель и, когда ложится спать, то всё время рассматри-вает её. Его мать периодически возвращала мне то одну, то другую книгу... За его проделки мы его не упрекали, делали вид, что ничего не замечаем. Он всё время повторял, что когда вырастет, то книг у него будет больше, чем у меня...

Когда мы познакомились поближе, то оказалось, что Бабакаев тоже родом из Кочкуровского района. Он рассказал мне про свои опасения и страхи, пережитые из-за меня, и про ухищрения, которые пришлось проделать при забое свиньи. Мы долго смеялись над всем этим. Хозяйка поведала, как она с детьми всё лето ходила вдоль оврагов и собирала всякие травы. Потом парила и варила их, собирала у себя и у соседей все отходы до последней капли, чтобы вырастить и откормить свинью. Холи-ла, мыла и чистила её. А когда пришло время заколоть, то натерпелась такого страха!

Весной 1937 года она тяжело заболела. Дети рассказали мне, что их мама лежит в постели. Плачет. Плачут отец с бабушкой. Предложение отправить в больницу местная фельдшерица Попова отвергла, обнадёжив: всё и так пройдет, поправится, выз-доровеет. Но не проходило. Больную трясла лихорадка, она бредила, температура была под 40 градусов. Вся семья была в со-стоянии растерянности и страха. Наконец, больная стала звать к себе детишек, плакала, обнимала их и прощалась с ними. На-казывала беречь их. Благоразумие подсказало мне, что медлить больше нельзя, пора вмешаться. Мы взяли лошадь и в телеге отвезли её в железнодорожную больницу. Предварительно я позвонил по телефону и попросил приготовить место. От дома до больницы расстояние километров пять-шесть. Ехать нужно было через всю Татарскую Пишлю и через всю Рузаевку. Чтобы больную не трясло и не травмировало, телегу обтянули поперек веревками, заложили матрацами и одеялами, соломой и, поло-жив её, сели сами: я у изголовья, Бабакаев у ног, фельдшерица у поясницы, и дополнительно придерживали больную на руках. Так довезли её до больницы. Состояние её было тяжелое. Но мы не теряли надежды и внушали это больной. Я воспользовался моими связями и знакомствами в райздраве и в управлении дороги, и благодаря большому вниманию и заботе врачей, она оста-лась жива. После трёх-четырёх недель пребывания в больнице мы привезли её домой. На её долю выпало вырастить и воспи-тать пятерых детей...

Вновь мы встретились много лет спустя, более, чем через 18 лет, в августе 1955 года, после моего возвращения из мест отда-лённых, когда я искал друзей по работе, начиная с 20-х годов... Семья уже жила в Рузаевке, в собственном пятистенном доме, крытым железом. Дом стоял на берегу Инсары, окружённый большим фруктовым садом, с чудесными яблоками, грушами, сливами... Меня не только угощали ими, но и с собой наложили полный чемоданчик, несмотря на мой протест... Самому Баба-каеву пришлось поработать директором МТС после ареста в 1937 году её директора Бунина и замполита Юртайкина и безвест-ного их исчезновения. На момент моего визита он заведовал Рузаевской базой цветметаллолома. Дети выросли. Сыновья бы-ли женаты, дочери вышли замуж, за исключением последней, которой шел 19-й год. В доме отца я встретился с его сыном — тем самым мальчиком, который любил книги и который говорил мне, что когда он вырастет, то у него будет больше книг, чем у меня. В 1955 году он был уже кандидатом наук международных отношений, знал несколько иностранных языков. Он гостил у родителей с молодой женой и ребёнком перед отъездом на работу в какое-то наше посольство. Мне он признался, что именно посещения моего дома зажгли в нем страсть к книгам, подтолкнули к учёбе и разбудили желания стать учёным. Семья встре-тила меня, как самого дорогого гостя. Все благодарили меня, как спасителя их жены и матери. Сама же хозяйка выразила свою благодарность бесконечными улыбками и самыми вкусными блюдами и яствами. Оставляли погостить у себя, но я не располагал временем. Но это было уже в 1955 году, а в 1937-м...

См. также о голоде 1936-37 гг. на нашем сайте в публикации «Затерянный голод 37-го».

На предыдущую страницу    На следующую страницу

Не публиковавшиеся ранее мемуары И.С.Сибиряка (Поздяева) и фотографии предоставлены
для опубликования на сайте "Зубова Поляна" сыном автора мемуаров, @Н.И.Сибиряком.
Название дано автором сайта. При публикации проведено незначительное редактирование.

На первую страницу
Назад на страницу Репрессии в Мордовии : как это было
Назад на страницу Рассказы о коллективизации, раскулачивании и репрессиях

Hosted by uCoz