А.КАУФМАН

Лагерный врач...

Отрывки из воспоминаний

 

Кауфман Абрам Иосифович (1885-1971) врач, активист еврейского национального движения

1885 — родился в г. Мглин Черниговской губернии
1903 — окончание гимназии в Перми. Переезд в Швейцарию из-за ограничений для евреев при приеме в российские высшие учебные заведения.
1904–1908 — учеба на медицинском факультете Бернского университета. Участие в сионистском движении.
1908–1912 — жизнь в России. Посещение городов Поволжья и Урала для распространения идей сионизма.
1912 — переезд в Харбин (Китай). Руководство Харбинской еврейской общиной и сионистским движением на Дальнем Востоке.
1921–1943 — совмещение работы редактором еженедельника «Еврейская жизнь» с работой главным врачом основанной им еврейской больницы в Харбине.

1945, 21 августа — арест, отправка в Советский Союз.

1946, сентябрь — перевод в Москву в Лубянскую, затем в Лефортовскую тюрьму.
1948, 21 августа — приговор Особого Совещания при МГБ: 25 лет ИТЛ. Отправка по этапу в Казахстан.
1949–1956 — сидения в разных лагерях.
1956 — перевод в лагерь Потьма (Мордовская АССР).
1956, сентябрь — освобождение со снятием судимости. Отказ от должности врача в лагере «по вольному найму». Краткосрочный приезд в Москву.
1961, март — получение разрешения на выезд в Израиль.
1961 — прибытие в Израиль. Работа врачом в г. Рамат-Гане. Написание мемуаров и исследования по истории еврейских общин Дальнего Востока и Китая.
1971, 21 марта. — скончался А.И. Кауфман.

 

..................................................................................

Из Ч.-Н. меня отправили в лагерь в Долинку. Ехать до Долинки всего минут 40 автомобилем. Я в новом лагере — 6-ом? 7-ом? Восьмом? И счет потерял. Принял 3-е терапевтическое отделение, и там имел маленькую комнатку — кабинку для жилья. Неприглядная, тесная, повернуться негде, но отдельная. Рядом со мною в такой же комнатушке живет врач-невропатолог, тоже заключенный. В нашей центральной больнице много врачей — все они вольные (четверо из них бывшие заключенные). Только мы двое — невропатолог и я — заключенные. Меня еще более нагрузили работой, передали и терапевтическое отде-ление главного корпуса центральной больницы. Зато дали и лучшую комнату. Работы много, а беспокойства еще больше. Привозят в центральную больницу больных из всех лаготделений. Привозят ежедневно каких угодно больных. Вольные врачи работают 5, 5 часа в день и уходят, а ты и за них работаешь целый день и ночь.

Территорию лагерь занимает маленькую. Все здания барачного типа, низенькие, убогие. Лишь главный корпус больницы име-ет «современный» вид. Большое одноэтажное каменное здание. Просторные палаты, широкие коридоры, удобства. Хорошая операционная, современно оборудованный светолечебный кабинет. Во дворе строится новое здание для душевнобольных. Их много, число их растет. В лагере, который является только больничным городком, живут в двух бараках двести заключенных, почти сплошь уголовный элемент. Уголовники отравляют жизнь. Постоянные скандалы, драки, побоища.

Начальство хлопочет годами, чтобы этих «блатных» убрали из больничной зоны. Но все безуспешно. В двух населенных уголовниками бараках всю ночь напролет отчаянная, карточная игра. Играют на деньги, на одежду: на бушлат, куртку, штаны — на все, что имеется при тебе. Одного, в пух и прах проигравшегося, за то, что и платить нечем, раздели догола и выбросили на улицу. Ночь декабрьская, морозная. Полузамерзший доплелся он до больницы, зашел в 3-е терапевтическое отделение. Дежурная сестра прибежала за мной. Что поделаешь?! Человек ведь, живой человек. Уложили его на койку, стали отогревать, накрыли тепло — лежи. Среди некоторой части больных пришелец встретил сочувствие, его жалели. А часть больных кричала:

— Гоните его вон, суку! Пусть пропадает, гад этакий!

Играли «блатные» в карты и на «жизнь» кого-либо. Проигрался, платить нечем — выносят решение: должен убить того-то и того-то. А то просто ставят на карту жизнь коменданта лагеря или кого-либо из его людей. Или кого-либо из своих, «ссучив-шихся»... Через несколько месяцев, когда я был в другом лагере, один «блатной», сильно проигравшийся в карты, мог искупить свой грех и уплатить «долг чести» только убийством. Выйдя из барака после проигрыша, он увидел в окне одного из бараков свет — сидит человек и пишет. Он зашел к нему и ножом нанес ему несколько смертельных ран. Это был бухгалтер лагеря. Он скончался от ран. Но блатной-убийца свой «долг чести» заплатил...

И вот ты живешь в этой обстановке вместе с этими людьми, в одном доме, под одной крышей, но не как равный с равными... Они «привилегированные», они ведь не «контрреволюционеры», не СОЭ (социально-опасный элемент), они — «советские человеки»...

В больнице каждый день скандалы, часто драки между больными. Вдруг 7-я палата забастовала — не ест, не льет, не прини-мает лекарств. Что случилось? «Почему дежурный у выходных дверей никого не выпускает из здания, а на ночь дверь закры-вается?».

В 3-й палате один больной зашил себе... губы. Наложил на губы два шва, оставив лишь слева маленький уголок между губами, чтобы из ложечки пропускать в рот воду. Кто это ему сделал? Сам себе. Почему? Молчит. Принесли ножницы и пинцет, что-бы снять швы. Не дает, спрятался под одеяло, стучит ногами, кулаками по кровати, столу. Так и не дал. Я не стал бороться с ним. Пришло начальство, человека три. Больной с зашитыми губами и не хочет смотреть на них. Показал им демонстративно свои швы на губах и кулаком угрожает... Начальство решило оставить его в таком виде, с зашитым» губами. Но стали допы-тываться, откуда у него шелк. Где он взял его? Одна вольная сестра ответила: «Что вас удивляет? Разве для вора это проблема!»

Через два дня в 5-й палате аналогичный случай. Почему эти два больных сделали это — так и осталось их тайной. По три дня они были с зашитыми губами...

Среди больных были еврейский поэт А. К-н и еврей — режиссер из Москвы. Они меня часто посещали, рассказывали мне о еврейском житье-бытье, о евреях-писателях. В этом лагере мне пришлось заниматься и педагогической деятельностью. При центральной больнице были организованы курсы для медбратьев — восьмимесячные и фельдшеров — двухгодичные. Чи-тались все медицинские дисциплины. Преподавали шесть вольных врачей и два заключенных (невропатолог и я). Я вел заня-тия по трем дисциплинам: внутренние болезни, детские и инфекционные. Читал я четырнадцать часов в неделю. Труд этот оплачивался по шесть рублей за час (тогда еще были старые деньги). Меня эта работа даже увлекала, хотя была нелегкой. Большинство курсантов малокультурные люди, и не легко было объяснить им патологический процесс болезни. Эта работа да-вала приличный по лагерным условиям заработок, плюс небольшая зарплата врача. Но тратить деньги негде было: в лагерном ларьке лишь серый хлеб и изредка колбаса, папиросы, мыло. И это все.

В январе 1956 г., под вечер, ко мне пришел надзиратель и сказал:

— Собирайтесь, живо, вас отправляют. С вещами к вахте!

— Позвольте, что случилось, что за срочность? Вечером. У меня ведь два терапевтических отделения, надо же их сдать.

— Сейчас же к вахте, приказано прибыть с вещами. Начальник лагпункта ждет вас там.

Я начал быстро собираться, помогали мне санитары и больные. Передал я все истории болезни сестре. Тем временем за мной вторично пришел надзиратель:

— Скорее к вахте, надо попасть к поезду.

— Куда это везут? — спрашиваю я.

— А кто его знает! Торопись, врач.

Кое-как уложился, кое-что роздал больным и санитарам и поплелся к вахте. Тревожит мысль: почему так спешно? Куда ве-зут? Зашел в маленькую хатку возле вахты, а там еще два земляка: студент-медик пекинской медицинской школы, работав-ший фельдшером в лагере, и наш больничный статистик, житель Мукдена. Он юрист по образованию, работал в Мукдене бух-галтером в еврейской (американской) пушной фирме. Мы с ним встречались, беседовали. Везут, стало быть, нас троих — все трое лица без гражданства. В хате за столом сидит начальник лагпункта с бухгалтерской книгой и шкатулкой.

— Получайте расчет, — обращается он ко мне и дает мне сто с чем-то рублей.

Я говорю ему, что тут ошибка — мне причитается много больше этой суммы. Мне не уплатили за лекции с декабря месяца. Начальник роется в книге, не может разобраться. Посылает надзирателя за кем-либо из бухгалтерии. Но там никого нет, контора закрыта. Нач. лагпункта предлагает мне:

— Получайте, сколько тут записано, а завтра разберемся.

— Нет, гражданин начальник, так не пойдет. Ни вы, ни я не знаем, куда меня везут. Я денег не приму, платите все, как следует.

Известные махинации.

— Как же быть? — спрашивает начальник

— А почему я должен страдать? Я работал, а где же зарплата?

— Но надо ехать, понимаете? По телефону передали, чтоб немедленно отправить вас, чтобы поспеть к поезду.

Сошлись мы на том, что я распишусь в получении денег не в табеле, а на отдельной записке, где укажу, что не получил сле-дуемые деньги за лекции с декабря месяца. (Долг этот, 350 рублей, я получил лишь через полгода после трехкратного обра-щения к начальству в Долинке. На мои обращения не отвечали. И я тогда пожаловался районному прокурору. Ему пришлось дважды писать, требовать. Я все же добился денег).

Нас троих вывели за вахту, посадили на грузовик. Был восьмой час вечера, трещал мороз. Ноги в валенках, на голове — шап-ка-ушанка, да только ватный бушлат, да ватные китайские брюки. Что поделать? Мерзну. Одно утешение — ехать недолго, всего минут 40. А там в железнодорожный вагон... Ночь звездная. Сидим на своих вещах. Возле нас конвоир с винтовкой, в теплом овечьем тулупе. Едем до пересыльного пункта К. А там? А там — опять в неизвестность. Что ждет меня? Вновь тюрьма, новый лагерь и — и те же страдания...


Пересыльный лагерь в Карабасе. Знакомое место. Восемь лет тому назад я жил тут больше полугода. Встретивший пас офицер забежал в дом и вышел оттуда с командой: в лагерь! Спецчасть уже заключила список этапа, и хотя поезд еще не ушел, но список закрыт, подписан, печати приложены. Мы, выходит, опоздали... Ввели в какой-то барак, в котором уже находились на нарах 35 человек заключенных, все лица без гражданства.

Я занял свободную нижнюю нару. Некоторые валяются здесь уже 3 — 4 месяца. Почему их не отправляют — никто не знает. Видимо, такова и моя участь. Утром ко мне в барак пришел врач больницы;

— Собирайтесь. Начальник санчасти распорядился перевести вас в больницу, в мою комнату, вместе со мною будете.

Я поинтересовался, кто это проявил ко мне внимание. Оказывается, это врач Ю., который был в лагере К. врачом в моем терапевтическом отделении. Он с год тому назад закончил свой десятилетний срок заключения, и теперь работает в пере-сыльном лагере К. начальником санчасти. И вот я в большой комнате, на хорошей кровати, вдвоем с врачом — заведующим больницей. Он, впрочем, единственный врач в больнице. Он родом из Бессарабии, еврей, но чувствует себя «свободнее», т. к. он не «политический» преступник, а «уголовный». Был железнодорожным врачом в Кишиневе и провинился по службе, полу-чил семь лет исправительно-трудового лагеря. Сидит уже последний год. Мы живем с этим врачом в одной комнате. Кормят нас сравнительно хорошо — все же больничный стол. Мы часто беседуем на разные темы, житейские, медицинские. Я не затрагиваю еврейского вопроса, — он советский еврей, еще, быть может, из евсековской банды. Я тут временно, наверное, считанные дни. И во избежание конфликта и нарушения мирных отношений — я молчу. Как-то вечером, когда мы лежали на своих кроватях и читали книги, он вдруг заявляет:

— Вижу я, плохой вы еврей, еврейство вас не интересует.

— Почему вы так думаете?

— Уж сколько дней мы вместе, и вы ни разу не заговорили об еврействе, — сказал он.

— А вас еврейство интересует? — спросил я.

— Да, я еврей-националист.

— Руку, товарищ! — сказал я. — Я за это сижу здесь.

Он подбежал ко мне, крепко обнял меня. И мы раскрыли друг другу свою еврейскую душу, свое еврейское сердце, свои еврейские думы и мысли... Мы были братьями по крови, по душе, по духу.

Зашел ко мне человек лет 50-ти по виду и представился: еврейский поэт О-ч. Я очень обрадовался. Поэт О. провел у меня часа два, читал мне свои стихотворения, особенно удачные на библейские темы. Он был у меня пару раз, и мы приятно провели часы за беседой на еврейские литературные и общие темы.

 

****

 

Две недели прожил я на пересыльном пункте К., и 26 января приказано «собираться» с вещами». Опять в путь. В 12-м часу ночи, нас, человек 30, под сильной охраной, повели. Все вещи сложили на телегу. Плетется лошаденка с возом арестантских вещей, а за нею мы. Ночь темная. Ведут нас какими-то закоулками, пустырями. Темно, ни одного фонаря. Плетемся один за другим, ощупью. Виднеется как будто вокзал. Но нас ведут куда-то вокруг. На задних путях стоит один вагон с решетками. Наш, значит... Назавтра часов в 11 вечера прибыли. Где мы? Петропавловск. Плетемся с вещами. Какой-то темный, безлюд-ный, пустынный переулок. Стоит «черный ворон» на полных парах. Ждет новых «гостей». Через минут 20 мы в Петропавловской тюрьме. Все в одной большой камере, где уже находятся человек двадцать. Среди них три земляка, мань-чжурца. Они до сих пор были в лагере где-то возле Красноярска. Куда везут — не знают. Один старик, лет под 80, К-ский, поляк по национальности, харбинец, говорит, что его везут в инвалидный дом. Он отбыл свой десятилетний срок. Родных у него в Советском Союзе нет, девать его некуда, и его везут в инвалидный дом в г. К. Через года полтора я, действительно, встретил его в К. в инвалидном доме специально для «бездомных» и «безродных», отбывших срок по 58-й статье («контр-революционеров, политических преступников»). Плохо, очень плохо в петропавловской тюрьме. Душно. Грязно. Лежим на голых нарах. Клопы. Одна маленькая лампочка ввинчена в потолок. Питание очень плохое. Спасибо, дали в бане помыться. День, другой, третий — на седьмой день команда: «Собирайтесь с вещами». В подвальном этаже обыск. Обыскивают все вещи и тебя самого догола раздевают. Что не нравится офицеру и надзирателю (или, правильнее, что понравилось им) забирают. На каком основании? «Не положено», — раздается в ответ. «Черный ворон», вокзал — советско-столыпинский «вагон-зак»...

Прибыли в Свердловск. Знакомая пересыльная тюрьма, в которой я дважды томился в 1946 и в 1948 гг. Жуткое воспо-минание. В Свердловске мы всего двое суток валяемся, и нас отправляют в Челябинск. Дня четыре мы в Ч-ске. Ужасная тюрьма, ужасное питание. Спасает тюремный ларек, в котором вы можете купить (если у вас есть деньги) булку беловатого хлеба, иногда молоко, колбасу. И... опять в дорогу. Выгрузили из «черного ворона» и ведут куда-то, видимо, на вокзал. Нет сил идти по глубокому снегу. В руках у меня тяжелый чемодан с книгами, на спине — мешок. Остановился передохнуть. Конвоир приказывает идти — чего стал?

— Не могу, без сил остался. Впереди меня еще один в изнеможении остановился. Конвоир кричит мне:

— Иди, бросай вещи свои, коль нет сил.

Я на минутку задумался — «а, может, в самом деле бросить все? Зачем это? Конец ведь все равно один... И жалко, — ведь это все, что я имею. А книги, книги, они мне так нужны. И впереди еще четырнадцать лет лагеря...» Нет сил, не могу двигаться. Сижу на чемодане в глубоком снегу. Конвоир два раза крепко ударил меня прикладом винтовки. Больно, но сил не приба-вилось... Этап двигается дальше. Подошел ко мне задний конвоир, молоденький боец:

— Что, папаша, не можешь идти? Заболел, что ли?

И он берет мой Чемодан, вдевает винтовку в кожаную ручку его и — винтовку на плечо, а в другую руку берет мой мешок. «Айда, папаша, пошли!» И я поплелся рядышком с ним. Когда приходилось перепрыгивать через ров, канаву, молодой боец по-могал мне: «Давай, папаша, руку!» Наконец-то вокзал, «вагон-зак». Едем дальше. Уфа. Опять «черный ворон», опять тюрьма. История повторяется... Следующая тюрьма в Куйбышеве (быв. Самара). Тут мы целых восемь дней «живем». Мне нездо-ровится. Иду в тюремную амбулаторию на прием. Прием ведет пожилая женщина-врач. Узнав, что я коллега, она уделяет мне особенное внимание. Она шепчет мне на ухо «по секрету», что нас везут «на освобождение», что мы! уже «освобождены», и по приезде на конечный пункт мы будем на воле. Она рада за меня, жмет мне руку.

— А где этот «конечный пункт»? Она не знает. Говорю ей:

— До конечного пункта ноги протянешь. Ведь мы уже 30 дней в пути. Измучены тюрьмой и арестантскими вагонами. Нет сил...

Женщина-врач предлагает мне лечь в тюремную больницу. Я ей говорю:

— Стоит ли, если еду «на освобождение»? Увезут всех, а я останусь тут «замороженным», забудут про меня...

— Что вы, что вы? Как это можно! — искренне протестует докторша.

Тогда я ей говорю тихо:

— А вы можете положить меня в стационар, ведь у меня срок 25 лет!

Милая докторша прямого ответа на это мое заявление не дала, а только сказала:

— Ну, знаете, раз вы опасаетесь, что вас тут «забудут», не ложитесь лучше в больницу...

«Милая коллега! Я тебя понимаю, — подумал я, глядя в ее смущенное лицо. — Спасибо, товарищ!» Получив пару таблеток, я поплелся в свою камеру. В Куйбышеве мы задержались еще на пару дней. В соседней камере обнаружили подкоп. Обыски во всех камерах. У нас в камере у кого-то во время обыска нашли лезвие от безопасной бритвы. И опять повсюду обыски, догола раздевают. Шум, крики, матерная брань. И, наконец, везут дальше. Еще одна остановка где-то — и мы в тюрьме в Рузаевке. Камера битком набита, приткнуться негде. Тут мы встретились с довольно большой группой из тех, которые полтора года тому назад были участниками восстания — бунта заключенных в К-ском лагере (Карлаг). Весь лагерь, все 5000—6000 человек двух мужских и одной женской зоны взбунтовались. Заключенные захватили власть в свои руки, разрушили стену, разделяющую мужские и женские зоны. Столовая, кухня, пекарня, склады — все в руках заключенных. Начальство бежало из лагеря. Вах-та опустела. Начальство ведет переговоры с заключенными у ворот — один по одну сторону, вне лагеря, другие — по другую, внутри лагеря. Требования бунтующих сводятся к улучшению условий жилья, питания, отношения к заключенным, осво-бождения из лагеря больных и инвалидов и т. п. Но начальство и слушать не хочет — как смеют заключенные требовать что-либо, когда и на воле никто не смеет открыть рот, протестовать, — неслыханное в Союзе Советских Социалистических Рес-публик... Переговоры без результатов. Заключенные не сдаются. Но победило оружие, тяжелое оружие. Что есть у заключен-ных? Ножи, железный лом, топор — и все. И советская власть пустила в ход пулеметы, даже танк въехал в лагерный двор. Много жертв, много смертей. Масса арестованных. Суровые меры наказания, вплоть до смертной казни «зачинщику». Сроки — 25 лет. Их разогнали по разным лагерям, и вот часть из них в рузаевской тюрьме. Мы вместе с этими «бунтовщиками», в одной тюремной камере. Вместе выходим в новый путь страданий. После 3-4 дней пребывания в рузаевской тюрьме нас от-правляют. Ведут пешком. Далекий путь до вокзала. Нет сил нести свои вещи. Какой-то паренек, уголовный, берет мои вещи и несет их, сказав:

«Дашь мне пачку папирос». Я с радостью согласился — И опять «вагон-зак», и впереди все те же ужасные условия — тесная, грязная, темная тюремная камера, скверное питание. Тюрьмы везде переполнены.

Шел январь 1956 года. Уже три года, как нет Сталина. Уже Хрущев царствует, а пока что unum et idem — гот же мрак и ужас неволи...

<ПОТЬМА>


Нас привезли в Потьму. Мордовия (Автономная Мордовская Советская Социалистическая Республика). Знаменитые поть-минские (темниковские) лагеря. Знаменитые по своим суровым и жестоким мерам в отношении заключенных и по тяжелым, изнурительным работам этих невольников.

С вокзала гонят пешком в лагерь. Загоняют в какой-то старый дощатый дом с мезонином. В маленьком мезонине запирают. Нас тут, в этой конуре, человек двадцать, на нарах. В этой конуре мы валяемся два дня. Есть, кроме хлебного пайка и чая, ни-чего не дают. Это потьминская пересыльная тюрьма. Она переполнена заключенными. Отсюда отправляют в разные лаг-отделения. А их здесь целых 11. Нас, человек 50, отправляют в лаготделение, где находятся только «иностранцы», и все ут-верждают, что нас там освободят. В этом маленьком лагере до 600 заключенных. Большинство из них лица без гражданства. Есть и поляки, венгры, чехи, почему-то застрявшие в потьминских лагерях. Растолкали всех по общим баракам-казармам, а меня поместили в комнате при больничке, где живут врачи. В комнате врачей живут двое — чех и мой добрый знакомый, земляк, врач П. из Харбина. Он был арестован в 1948 г. в Х-не и вывезен в СССР, в читинскую тюрьму. Приговорен к 25-ти годам заключения в исправительных лагерях. Обвинялся в «шпионаже». Следствие продолжалось всего два месяца, т. е. он сразу во всем приписываемом ему «признался» и под всеми обвинениями подписался. «Да, был шпионом. В пользу Японии, против Советского Союза»... «Сознался»... Всё, всё подписал, зная бесполезность всяких доводов, доказательств. Все равно засудят... Да еще будут пытать всевозможными пытками, не уступающими средневековым, инквизиторским...

Этот врач П. страдает гипертонической болезнью и в лагере К. был представлен комиссии к «актировке», т. е. освобождению. Медицинская комиссия признала, что он подлежит освобождению из лагеря, как страдающий неизлечимой в тюремно-лагер-ных условиях болезнью. Но суд не утвердил этого решения об освобождении д-ра П. ввиду «тяжести преступления»... «Шпи-он», и сам признался в этом. Куда дальше? И П. продолжает находиться в «исправительных» лагерях уже восемь лет. Теперь он в потьминских лагерях, как лицо без гражданства, «иностранец». Иностранцы находятся в трех-четырех потьминских лаг-отделениях. Почему «иностранцев» уже два года перебрасывают и концентрируют в отдельных лагерях? Для чего? Никто не знает. Живут здесь в лагерях, как и всюду. Часть работает, водят за зону на работы, строительные, главным образом. Нерабо-тающие валяются целыми днями в грязных, темных бараках, в тесноте, духоте. Кормят, как везде в лагерях, — «достаточно, чтоб не умереть»...

В лагере нас человек 10 евреев: 5 из Польши, один из Чехословакии, один из Венгрии и нас трое лиц без гражданства с Даль-него Востока (Маньчжурия). В общем бараке, где живут 7 евреев, занявших отдельный уголок — купе трехъярусных нар у входных дверей, мы ежевечерне собираемся, называя это место «нашим клу-бом». «Ну, пойдемте в наш клуб», — обращается ко мне д-р П. И с наступлением вечера, после казенного ужина, мы в «клубе». Часика 1,5-2 беседуем о еврейской жизни в раз-ных странах, откуда нас забрали, где мы жили» работали. Вспоминаем дорогих нам людей, рассказываем о встречах с ними. И так каждый вечер.

И здесь, в этом лагере для иностранцев, жили в двух бараках за проволочной оградой, оборванной сверху донизу, «блатные», уголовники. Они постоянно устраивали скандалы, драки, поножовщину. Почти ежедневно грабежи, кражи. То обокрали ночью ларек с кое-какими товарами (папиросы, махорка, спички, хлеб, иногда колбаса), то пищевой, то вещевой склад. И все этим бандитам сходило гладко — начальство боялось их. Да они к тому же «свои», «советские»...

Вскоре я был переведен в 9-е лаготделение и назначен заведующим терапевтическим отделением центральной больницы. В этом лагере я среди советских граждан, преимущественно уголовного элемента. Все лагеря в Мордовии, как и повсюду, пере-полнены — нет свободного местечка. Словно все население живет в лагерях... Лагеря, лагеря, повсюду лагеря! На Урале, в Казахстане, а теперь в Мордовии. Я уже в одиннадцатом лагере, в одиннадцатом!..

Я прибыл в 9-е лаготделение по узкоколейной железной дороге, соединяющей лагеря. Конечно, в арестантском вагоне. Но тут он иной, не «столыпинский», а советского производства — советский патент. Какая-то темная коробка. Под потолком крошеч-ное окошечко с густой решеткой, две узенькие скамейки вдоль стен. Грязь необычайная, пылища. Никогда, видимо, этот вагон не моется. Сюда загоняют заключенных, не считаясь с вместительностью вагона, и люди валяются на полу, друг на друге. Но долго ехать в этом вагоне не приходится — три, четыре, пять, шесть часов — вся местность в лагерях, один возле другого. Вся дорога усеяна «вышками» с часовыми. Вся страна в лагерях...

Больница имеет ряд отделений-бараков — терапевтическое, хирургическое, туберкулезное, нервное и психиатрическое. Все отделения переполнены больными. Лагерь огромный. Рядом с больничной зоной по одну сторону большая мужская зона, а по другую, через стену — женская. С женщинами, конечно, оживленное общение. В больничной зоне, помимо больных, сотни зак-люченных живут в бараках. Каждый вечер собираются на одной и другой стороне — встреча. Женщины и мужчины при-ветствуют друг друга, стоя на крышах бараков, сговариваются, договариваются. Надзиратели бегают, как угорелые, гонят зак-люченных. Но все напрасно. Ни один с крыши не слезает — свидание продолжается. Лишь сильный буран, вьюга в состоянии отменить свидание. Кое-кому приходится отсидеть в тюрьме несколько суток за эти свидания, за противодействие власти, но это никого не смущает — «игра стоит свеч»...

А тюрьма имеется в каждом лагере, и она никогда не пустует. Помимо скандалов, драк, побоищ много «непокорных», не же-лающих мириться с неволей. Немало уклоняющихся от физической принудительной работы. Платят за труд гроши. Работают тут на строительстве, а, главным образом, торф добывают. Работа тяжелая, а при расчете за месяц заключенные получают 8—15 рублей (старыми деньгами, т. е. до 1, 5 рубля нынешними). Рабочие скандалят. Им показывают расчет — вычли за стол, бушлат, ботинки... Один рабочий получил за 26 дней работы три рубля. Он вскипел, стал шуметь, ругаться и выбил стекла в конторе лагеря. Его посадили на пять суток в тюрьму — надолго невыгодно сажать — ведь это «рабочие руки»... Лагерная администрация заключает договор с заводом, шахтой, торфяным трестом и т. п., обязуясь дать им определенное количество рабочих, и получает за каждого 20, 30, 40 рублей в день, а то и больше. Эти деньги поступают в кассу лагеря, а заключенный получает по 30-40-50 копеек в день за свой труд. Годами лагеря давали большой доход (ведь труд заключенного в продолжение многих лет не оплачивался — подневольный труд...) и хотя «у нас нет эксплуатации», но зачастую происходят столкновения, стычки между «советскими рабовладельцами» и несчастными невольниками — заключенными.

В 1956 году лагеря стали сильно пополняться советской молодежью, людьми в возрасте 17-18-30 лет. В Москве и Ленинграде начали бороться с хулиганством.

Столько развелось этого хулиганского элемента, что по улицам вечером и ночью ходить опасно — разденут, поколотят, а то и ножом пырнут. В столовых — вечные драки, пьянство. Раньше этих хулиганов-пьяниц отправляли в милицию, в так назы-ваемый «вытрезвитель», где они переночуют, бывало, назавтра идут домой и снова напиваются и хулиганят. Придумали иную меру — задерживают хулигана в милиции десять-пятнадцать суток, и в эти дни он чистит улицы, убирает снег. Но и эта мера ничуть не оказалась эффективной. Хулиганство росло. И вот стали судить за хулиганство по статьям 73 (хулиганство) и 74 (хулиганство с насилием). Приговаривали к заключению в лагере (ИТЛ) до полутора лет лишения свободы. Больше нельзя — это ведь не контрреволюция. За антисоветский анекдот — десять лет заключения. А это за что? Поскандалил, перебил посуду, мебель, поколотил кого-то, снял шубу, часы, пырнул ножом — полгода, год, полтора... Вполне достаточно! И стали прибывать этапы хулиганов, московских, ленинградских. По четыреста-пятьсот в день. И все молодежь, молодежь. У всех 73 или 74-я статьи. Хулиганов, хулиганов без конца. И они гордо разгуливают по лагерю. К заключенным по 58-й статье («политические») относятся пренебрежительно: «контрреволюционеры», «фашисты»...

Один даже нацепил на куртку комсомольский значок. Начальство велело ему снять его, но он не подчинился и все время но--сил его. Немало среди этой «героической» молодежи наркоманов. Все время пристают к медицинскому персоналу больницы и амбулатории: «Давай, давай опий, давай кодеин, морфий, кофеин!»... Просят, умоляют, угрожают. Удавалось им доставать водку. Играли вовсю в карты... Без конца прибывает эта молодежь 73-й и 74-й статей. Тысячи, много тысяч. «Имя им — легион»...

***

Евреев в лагере не вижу. Из какого-то лаготделения перевели фармацевта, пожилого человека. Провизор, еврей. Человек этот куда-то ездил к родным, привез оттуда рыбу. Решили, что много рыбы везет он для своей семьи — значит, спекулянт. Забрали рыбу, арестовали, судили, — семь лет исправительно-трудового лагеря... Славный старичок, интеллигентный, симпа-тичный. Угостили его родственники рыбкой астраханской — и вот он в лагере. Работает в аптеке, лекарства готовит. Един-ственный еврей, кроме меня. Нет, есть еще один, оказывается. Приходит ко мне лагерный парикмахер, который бреет меня через день:

— Я буду каждый день утром приходить к вам брить вас. А то вам приходится там у нас иногда ждать, неудобно.

Я благодарю его, говорю, что в этом нет надобности — я забегаю в парикмахерскую, когда у меня есть свободная минутка, и это меня не стесняет. С раннего утра я уже на работе. И парикмахер шепотом, боясь, чтобы кто-либо услышал (он знал, что в Советском Союзе везде «уши»...), говорит мне:

— Я еврей, но никто не знает, что я еврей.

— Зачем же вы скрываете свое еврейство?

— Тяжело устроиться на работу еврею. Я работал парикмахером в Кремле, выперли меня. Всяческими путями. И только, как еврея, — ничем не провинился, на хорошем счету был. Я свое дело знаю. И вот я, дурак, выправил себе новый документ, что я русский, и устроился, работал.

— Ну, а в лагерь за что попали? — поинтересовался я.

— Гулял с товарищами, пили, хулиганили. Ну, знаете, по молодости, да по глупости. Плохо конечно, поступил я. Ведь у меня семья — жена и ребенок. Чудная женщина жена моя, и ребенок хороший. А я вот опустился с компанией. И вот я в лагере.

Еще двое признались мне, что они евреи, но скрывают свое еврейство. Все те же мотивы... В каждом лагере я встречал ев-реев, скрывавших свою еврейскую национальность. В лагере скандал. Целый месяц не дают заключенным сахара — при-читается 14 грамм в день. Заключенные требуют сахар. Начальник снабжения заявляет: нет сахара. И в утешение добавил: «3а зоной (т. е. на воле) тоже нет...».

Вдруг весть по лагерю: после обеда будут выдавать сахар. Радость в лагере. Шутка ли, дадут за месяц сахар, каждый получит 420 грамм сахара, фунт целый! У склада большая очередь — получают сахар. Некоторые уже по дороге в барак съедают его. И вдруг разыгрывается скандал, целый бунт. Обман, жульничанье, воровство — сахар не чистый, в сахаре примесь и соды, и соли, и какой-то крупы. Слышатся крики:

— Ребята! Несите все обратно! Не берите сахар. Четырнадцать грамм всего в день, и то обкрадывают. Жулье! Воры!

И понесли «ребята» обратно сахар. Только те, кто успели съесть его, посыпать хлеб сахаром и сразу проглотить, — только те, с сожалением, не идут. У склада, возле кухни, толпы заключенных. Шум, гам, крики. Начальник снабжения скрылся. Лишь че-рез несколько часов, когда все побросали сахар на склад и разошлись, появились начальники. Они заявили, что будет сделана экспертиза, найдут виновных, и все получат полностью свою порцию сахара. Из толпы раздаются крики:

— А ты сколько нашего сахара наворовал? Чего искать виновных! Вы же и украли! Воры!

Маленькая деталь советской лагерной жизни. Картинка с натуры. Без прикрас...

В лагере организовывают вечерние курсы — обучают грамоте. Оказалось, что среди молодежи 110 человек неграмотных, аналфабетов. И это при «всеобуче»... Преподают «политические» — других грамотеев в лагере нет — приходится прибегать к помощи «врагов народа». Преподает один присяжный поверенный, «изменник родины», один газетный работник — «контр-революционер» и один экономист-статистик — тоже отбывает срок за КРД (контрреволюционную деятельность).

Туговато идет с этими курсами — «ребята» учиться те хотят — для хулиганства и карманных краж этого им не надо... Посеща-ют курсы едва десяток-полтора молодцов. И то их приходится загонять в так называемый клуб-читальню на занятия. Были также организованы (культурно-воспитательной частью) занятия по марксизму-ленинизму и истории партии. Среди грамот-ных, главным образом среди политических (58-я статья). До сих пор к этому «священному» предмету не допускались заключен-ные «контрреволюционеры», а теперь решили посвятить их в это великое таинство. Увидели, что исправительно-трудовые лагеря плохо «исправляют» заключенных. Решили просветить их. Один раз в неделю читают «контрреволюционерам» основы марксизма-ленинизма. Лектор бубнит по какому-то учебнику главу за главой. Скучно, лекции плохо посещаются и начинаются всегда на час-полтора позже назначенного времени, ибо приходится надзирателям созывать народ: «Чего не идешь? Ждут», — убеждает надзиратель. Не шли на эти «лекции» «контрреволюционеры».

В лагере остался один заключенный врач — я. Врач, ведавший нервным и кожно-венерическим отделениями, освободился, закончил свой десятилетний срок. И эти два отделения возложили на меня. Врач туберкулезного отделения, вольный, получил шестимесячный отпуск по болезни — мне передают и туботделение. Я целыми днями занят в четырех больничных отделе-ниях. Два раза в неделю, по вечерам (после 8 часов вечера), провожу рентгеноскопию больных: рентгенолог в двухмесячном отпуске. Лишь хирургическое отделение не у меня — имеется хирург вольный. Но он работает только 5, 5 часа в день до 2 часов дня. А после этого времени больные хирургического отделения под моим наблюдением. Вольный хирург года полтора хлопотал, чтобы его освободили от работы в лагере, хотел вырваться из лагеря, из МВД. И, наконец, ему удалось. Прибыл но-вый хирург, заключенный, откуда-то поблизости, из Мордовской АССР (быть может для этой цели специально арестовали...)

Больше всего беспокойства причиняет нервное и психическое (буйное) отделение. Больной, находившийся в отдельной кабин-ке, изолированный, вытащил каким-то образом доску из пола и бежал. Другой пытался повеситься в уборной. Третий уже два дня не ест, отказывается принимать пищу. Бараком душевнобольных ведает фельдшер, но при всяком заболевании или каком-либо казусе прибегают за мной. Меня и в женскую зону тянут. И там вольные врачи только до 2 часов дня. И в женской зоне есть отделение для душевнобольных, и там происходит то же самое. Нервных и душевнобольных среди заключенных много. Не все могут выдержать чекистское следствие с его приемами — издевательство, пытки. Далеко не все. И приходится удив-ляться тем, нервы которых выдерживают... И здоровые люди, ни за что ни про что арестованные, становятся калеками на всю жизнь. И немало их гибнет в советских лагерях...

В течение одной недели были среди женщин три случая глотания... иголок. Я провожу рентгеноскопию и рентгенографию. В помощь мне рентгенотехник, тоже заключенный, эстонец. Вот интеллигентная женщина, немка. Она проглотила иголку. Как это случилось? Она сначала утверждала, что шила, держала иголку во рту, забыла о ней и иголка проскочила внутрь. Потом призналась мне, что хотела «повредить» себя, покалечить. Когда я ее постыдил за такое малодушие, она сказала мне:

— Ну, скажите, доктор, для чего такая жизнь?

Смотришь на таких с сожалением и с сочувствием. Судить их трудно. Они жертвы подлого, гнусного времени, произвола, насилия, неслыханного деспотизма...

***

По лагерю слух — приезжает комиссия Верховного Совета СССР, которая будет пересматривать дела всех «политических» заключенных, всех без исключения. По постановлению XX съезда КПСС, на котором был резко осужден «культ личности», «сталинизм». Он якобы и привел к арестам многих миллионов невинных людей. Создан ряд таких государственных комиссий, которые теперь направились в разные лагеря, чтобы там на месте лично допросить заключенных, пересмотреть их дела. Ко-миссий много, ибо лагерей, лаготделений, лагпунктов — «несть числа»... Карлаги, Степлаги, Песчлаги, Луглаги, Сиблаги, Севураллаги, Востураллаги — восток и запад, север и юг — сплошь лагеря. Вся страна о концлагерях...

И вот комиссия двинулась во все эти «злачные места». В мае 1956 года прибыла и в наш лагерь такая комиссия из пяти лиц во главе с полковником. Из лагеря в лагерь следуют они по потьминским лагерям. Предоставили комиссии отдельный барак, и она начала свою работу. Вызывают одного за другим заключенных, отбывающих наказание по 58-й статье (уголовных не вы-зывали — для них бывает ежегодно амнистия). Комиссия пропускает сотню людей в день. Спрашивают фамилию, имя, отчество, возраст, национальность, по какой статье осужден. Стыдят за совершенное преступление. Недовольны, когда заклю-ченный заявляет, что он ни в чем не виноват, его ни за что осудили. Членам комиссии больше нравятся «покорные», приз-нающие свою «вину», «кающиеся грешники»... Так, работающий в нервном отделении фельдшером подполковник Красной ар-мии, проведший всю войну на фронте, получил после войны 25 лет заключения. И вот он предстал перед комиссией Верхов-ного Совета. После вопросов биографического характера председатель комиссии, полковник, говорит ему:

— Как вам не стыдно, подполковник Советской армии — и шпион.

На это фельдшер-подполковник ответил:

— Я шпионом не был. Я сражался за родину. Меня незаконно арестовали, мне даже не дали сказать слово защиты. Меня схва-тили, заперли в тюрьму и по ОСО дали 25 лет. Приписали шпионаж какой-то. Это обвинение ложное, оскорбляющее не только мою честь, но и честь моего полка и всей нашей армии.

Его правдивые слова не понравились комиссии: подполковнику только снизили срок наказания — сбросили десять лет, а 15 лет оставили, и ему надо было сидеть еще несколько лет.

— Мне посоветовали сказать правду, ведь я не виноват. А это, оказывается, был плохой совет, — жаловался мне подпол-ковник со слезами на глазах. — Надо было «признаться»: да, я был шпионом, — и я был бы на свободе.

— Но как можно взять на себя такую вину? Ведь вы, подполковник армии, честный человек. Как можно признаться в том, чего не было, да еще в таком преступлении! Не понимаю, — сказал я.

— Я думал, — продолжал подполковник, — что комиссия поймет, увидит всю гнусность обвинения. А выходит, что комиссия — это продолжение пресловутой «тройки».

У подполковника в глазах стоят слезы.

— Поверьте, доктор, мне не только за себя обидно, мне больно за все, что происходит у нас, в нашей стране. Я уж как-нибудь отмучаюсь пару лет. 11 лет сижу, два года у меня зачетов. Осталось два года, а с зачетами — это 8-9 месяцев. Гнусно все это, доктор, больно...

Четыре дня заседала комиссия Верховного Совета в нашем лагере. Меня и несколько человек не вызывают. Нас это беспо-коит, волнует. Иду к начальнику спецчасти.

— Почему меня не вызывают?

— Вы включены в список, как и все, кто по 58-й статье. Я узнаю, — сказал начальник.

И он узнал — моих бумаг нет в комиссии, еще не прибыли из Москвы. По получении бумаг меня вызовут, меня и еще не-сколько человек, в другое лаготделение, где комиссия будет заседать. Что ж, буду ждать.

Дней через пять мне приказано быть завтра в 8 ч. утра на вахте, поедем в 5-ое лаготделение на комиссию. И вновь надежда на скорое освобождение... Утром нас пять человек посадили в вагон жел. дороги — везут в 5-ое лаготделение. Трое без граж-данства, один немец и одна женщина. Она долгие годы жила в Америке, имела американское подданство, затем с какой-то делегацией прибыла много лет тому назад в СССР, увлеклась красивыми и многообещающими лозунгами о «царстве небесном на земле», восторженно приняла советское гражданство и... была арестована. «Шпионка». Двадцать лет лишения свободы. И её почему-то не вызвали в комиссию, везут в 5-ое лаготделение. Привезли, ввели в какой-то двор, внутри стоит один одно-этажный дом. Это клуб. В нем заседает Государственная комиссия. Расположились мы на земле, на травке. Возле нас, конеч-но, вооруженный конвоир разгуливает. Одного за другим ведут заключенных на комиссию. Уже полдень — не вызывают, и кушать не дают. Кто даст? Лагерь этот нас «на довольствие» не зачислил. Конвоир разрешает нам дойти до лавочки купить себе кое-что — хлеб, «крестьянский» сыр. Покушали. Ждем. Двух вызвали, а меня не вызывают. Члены комиссии расходятся. Я подошел к председателю, говорю, что нас специально привезли на комиссию из другого лаготделения, но не вызвали. Он спросил мою фамилию, сказал, что бумаги мои не прибыли из Москвы.

— Зачем же вызывали сюда?

— Поезжайте обратно, вызовем в другое лаготделение, — был ответ председателя комиссии.

Часов в 7 вечера нас погрузили в арестантский вагон и повезли «домой», в наш лагерь. Прошло еще пять дней, и опять велят «собираться». Везут в 11-ое лаготделение на комиссию, на все ту же комиссию. Прибыли. Комиссия работает вовсю. 11-ое лаготделение очень многолюдное, многотысячное. Да еще прибыли на комиссию заключенные из разных лагерей. Растолкали людей по баракам. Меня, как врача, поместили в комнату врача при больнице. Не успел я расположиться, как меня вызвала начальница санчасти и предлагает мне начать работать здесь в больнице.

— Я это устрою: все равно вам ждать, — сказала начальница санчасти.

Я стал (временно) работать в больнице 11-го лаготделения, поделив с врачом-грузином больных. Пробыл в 11-ом лаготделении девять дней. И опять не был вызван комиссией: «Документы из Москвы не прибыли»... В чем дело? Почему таскают по лагерям, если нет документов! И я ни с чем опять вернулся в свой лагерь.

Это был конец июня 1956 года. Я потерял всякую надежду попасть на комиссию, которая уже закончила свою работу в поть-минских лагерях. Как говорили, до 50 процентов заключенных были освобождены или им сократили сроки заключения. Начальник больницы, очень хорошо относившийся ко мне, хотя и был с антисемитским душком, успокаивал меня:

— Скоро вы будете свободны. 11 лет отсидели, свыше двух лет у вас зачетов, стало быть, уже тринадцать, остается 12 лет, а при зачетах три дня за день — это всего четыре года...

Всего... Расчет простой и ясный. А вскоре зачеты были отменены — вот и расчет... простой и ясный... Прошел июль, идет август — меня больше не вызывают в комиссию. Значит, меня это не касается. Я, видимо, не подлежу ее компетенции ввиду «тяжести преступления» сионизм! И так течет дальше моя унылая, постылая жизнь в лагере. Без надежд, без просвета

 

«НА СВОБОДЕ»
 

В конце сентября меня вызывает начальник больницы в свой кабинет, усаживает меня возле себя на диване, оглядывается по сторонам — никого нет. Только один Иосиф Виссарионович Сталин смотрит со стены на нас, прищурив глаза...

— Поздравляю вас — вы свободны, — говорит начальник и жмет мне руку. — Теперь и «товарищем» назвать можно. Говорю вам это, товарищ, по секрету. Получен приказ из Москвы. Поздравляю вас от души, вы заслужили эту свободу, — и добавил:

— Только не подавайте виду, что знаете об этом.

Я поблагодарил его и ушел. На душе ни счастья, ни веселой радости. Не верилось. Да как верить? Кому? Не первая «пытка надеждой»...

Назавтра меня вызвали в спецчасть и объявили, что «согласно указу Председателя Верховного Совета СССР от 14 сентября, я подлежу освобождению из мест заключения». Начальник предлагает мне подписаться. Прочесть самый указ мне не дали — «подпишитесь, что вам объявлено об освобождении — и все».

— Но я хочу знать, как я освобожден, — требую я.

— Освобождены со снятием судимости, — ответил начальник и указа прочесть мне не дал. Вообще начальники не любили, когда кого-либо освобождали из лагеря — невыгодно, чтобы лагеря сокращались. То ли дело при Иосифе Виссарионовиче, «царство ему небесное»...

— Куда поедете? — спрашивает начальник.

Дело в том, что с конца 1955 года отменены высылки заключенных после отбытия ими срока наказания, как это практи-ковалось целых 35 лет. Кончал срок заключённый, и его ссылали на вечные времена в Сибирь (Красноярский край), в Казах-стан и другие «не столь отдаленные места»... Под конвоем освобожденного везли в ссылку, сдавали властям на месте, и он всю жизнь под наблюдением «всевидящего ока» ГПУ, МВД, МГБ и пр....

В 1955 г. среди послесталинских «реформ» была отмена ссылки, высылки.

— Куда поедете? — спрашивает меня начальник.

— Я хочу ехать в государство Израиль, — сказал я. Начальник, казалось, сильно испугался... или не понял, или решил, что ослышался.

— Куда? — спросил он с тревогой.

— В государство Израиль, — повторил я. — У вас должен быть вызов моих родных из Израиля.

— Никакого вызова у меня нет. Почему вы хотите ехать туда?

— Я еврей, и хочу ехать на свою родину. И семья моя живет там, — ответил я.

Начальник этот знал меня, я пару раз был в его доме, в поселке, лечил его детей, жену.

— А разве ваша родина не Россия? — спросил он, как бы изумленно.

— Не будем говорить об этом, гражданин начальник, после того как я свыше одиннадцати лет томлюсь в тюрьмах и лагерях этой самой «родины» только за то, что я еврей, националист. Я хочу ехать в Израиль, к семье, — подтвердил я.

— За границу нельзя. Можете ехать в Советский Союз, куда вам угодно, — заявил начальник, оправившись от «страха иудейска»...

— Тогда в Москву, — сказал я. Мне казалось, что в Москве мне легче будет получить разрешение на выезд в Израиль. К тому же в Москве живет сестра.

— В Москву нельзя, — последовал ответ начальника.

— Значит, «не куда угодно»...

— Да, кроме Москвы, Ленинграда, столиц республик, городов-героев, портовых городов.

Кроме, кроме, кроме. В это «кроме» входят целых 52 пункта. Старое, царских времен, «кроме»...

Видя мое безвыходное положение, начальник добавил:

— В Московскую область можно.

— Давайте в Московскую область, — сказал я в отчаянии.

— Куда хотите в Московскую область?

— А я сам не знаю, незнаком с этой областью. Давайте где-нибудь поближе к Москве.

Начальник стал рыться в какой-то карте, в каком-то расписании поездов и говорит:

— Поезжайте в Воскресенск, идет?

— А это за Москвой или не доезжая Москвы? — спрашиваю я.

— За Москвой.

— Давайте Воскресенск.

— Так приходите завтра утром за документами и завтра же поедете.

Я вышел из спецчасти «свободным». Но я еще в лагере — тюрьме. И не чувствую свободы. Я не уверен в свободе... Утром я получил на руки «документы»: бумажку, свидетельствующую, что я такой-то, такого-то года рождения, еврейской нацио-нальности, лицо без гражданства, приговоренный к 25-ти годам лишения свободы (ИТЛ) и освобожденный по указу Предсе-дателя Верховного Совета СССР от 14.9.56. Это, так сказать, удостоверение личности, за подписью начальника лагеря и пе-чатью «почтовый ящик №...». И внизу, тоже за подписью и печатями, добавление: «Настоящее не может служить видом на жительство».

Вторая бумажка свидетельствует, что я направляюсь в г. Воскресенск, Московской области. Это все, что я получил «желтый билет» и место направления.

Днем меня привели на вахту. Обыск. Последний? Кто его знает?! Осмотрели чемоданы и открылась калитка вахты. Стояв-ший тут же надзиратель сказал:

— Счастливый путь, врач!

И конвоир молча кивнул головой. Накануне начальник больницы предложил мне остаться врачом в лагерной больнице «по вольному найму». Работа от 9 ч. утра до 2 ч. дня. Хороший оклад (зарплата в лагерях МВД выше обычной врачебной ставки на воле). Я отказался. Не хочу видеть лагеря, насилия, произвола, не хочу видеть этой жизни в неволе. Не хочу. Начальник боль-ницы очень уговаривает меня остаться, у него есть для меня комната в поселке, в хорошей семье. Видел я этот поселок, эти убо-гие жилища в бедной, темной Мордовии. Но не это меня пугало — не то я видывал... «Воля» в Советском Союзе везде одна. Я не хочу, не могу быть, бывать в лагере. «Нет. Категорически нет!»

Я вышел из лагеря. Я за зоной, по сю сторону колючей проволоки. А лагерь, в котором я провел много, много лет моей жизни, — по ту сторону. Нас разделяет колючая проволока и роднят одиннадцать с лишним лет жизни...

— Прощай тюрьма — лагерь!

Но в душе я не слышу возгласа: да здравствует воля... Я стою один, словно в пустыне. Через дорогу — железнодорожные рельсы. Поблизости маленькие белосерые хатки. Убого. Куда идти? Налево? Направо? Где она, эта дорога на волю? Стоящий у вахты по эту сторону солдат объясняет мне:

— Насупротив, вот тут, останавливается поезд. Вам куда, на Потьму?

— Да, на Потьму.

— Ну вот, встань вон там и ожидай поезда.

— А где вокзал? — спрашиваю.

— Какой такой вокзал? Вот тут поезд останавливается, тут и сядешь. Должен скоро быть поезд.

Перешел дорогу, встал, жду. Через полчаса прибыл поезд. Еду. Впервые за одиннадцать лет я не в арестантском вагоне, не в столыпинско-советском «вагоне-зак», в обычном «жестком» вагоне неведомой мне жел. дороги. Еду «на волю»... Это было 27 сентября 1956 года.
.........................................................................

Кауфман А. И. Лагерный врач : 16 лет в Советском Союзе : воспоминания сиониста. -
Тель-Авив : Ам Овед, 1973.

На первую страницу
На страницу Дубравлаг и его обитатели

Hosted by uCoz