Лариса Богораз

Об одной поездке

 

"Социалистический гуманизм, как один из принципов деятельности органов, исполняющих наказания, проявляется в уважении к личности осужденных, к запрещению унижать их человеческое достоинство, в средствах и методах исправления и перевоспитания. Вся система организации труда осужденных, политико-воспитательная работа с ними, режимы ставит перед собой цель привить им благородные нравственные качества советского человека, и эта цель может быть достигнута только тогда, когда средства исправительно-трудового воздействия по своему характеру глубоко гуманны и человечны".

(Исправительно-трудовое право. Учебник для юридических факультетов. М., 1966, стр.73)

 

Это была наша седьмая поездка в Мордовию. За прошедший год мы ездили туда 4 раза, чтобы увидеться с Юлием Даниэлем на свиданиях, и дважды, чтобы разобраться в "происшествиях" — нагноение старой раны, штрафной изолятор. За этот год, за время многих поездок мы ко многому привыкли: к молчаливым женщинам (реже мужчинам), с мешкам и чемоданами, выхо-дящим из поезда на станции Потьма, к "мордовскому такси" — тележке, в нее впрягается мордовка в мужском пиджаке, из-под которого видны зеленые фланелевые панталоны, и за полтинник с "места" везет вещи на Потьму-2, "столыпинским" выгонам (собственность п/я 385, т. е. Дубровлага), за стеклом решетка, а если открыта дверь, то виден в обе стороны коридор и арестантские "купе", к заборам с колючей проволокой поверху и вышкам, вышкам от Потьмы-2 до самого Яваса, на каждой станции и за Явасом тоже все километров 50-60 : Молочница, Сосновка — на каждой, на каждой станции лагерь, два, три. Зна-ем, какая хозяйка в Явасе пускает приехавших "на свиданку" — койки стоят, и берет тот же полтинник с человека, как и в Доме приезжих. Но мы предпочитаем Дом приезжих — чисто, вода из крана, сами себе хозяева. И где столовая, и магазин, и аптека; и штаб лагеря : вахта, управление, и сержант Аня — здоровенная девка:

— Давайте заявление, ждите ответа.

— Оставьте все продукты и вещи, кормить на свидании не положено.

— Ничего не передавать.

— Говорить только на русском языке.

— Стихи на свидании читать нельзя. Не положено.

— При первом замечании свидание прекращается.

Словом, все знакомое, все узнаем, вот только первомайские лозунги вблизи от зоны: "Сохраняйте и умножайте наследие стар-ших поколений" и т. д. Мимо управления, мимо этих лозунгов идет женщина средних лет, маленькая, измученный вид, согну-лась, перегнулась — перетягивают чемодан и огромная сумка; а за ней худенький бледный испуганный мальчик, на вид лет семи (а я знаю, что ему одиннадцатый год), обхватил обеими руками и тащит перед собой, не тащит, а толкает грудью и живо-том сетку, битком набитую, ручки связаны шнурком. У мальчика порок сердца, поэтому он такой щуплый: мать сама только оправилась после болезни. Идут к вахте — получили свидание. Мимо скорым шагом спешат офицеры, солдаты, воспитатели, они, похоже, даже не видят женщину и ребенка, которых вот сейчас раздавят их узлы и чемоданы. Примелькалось, на всех на напасешься ни рук, ни сердца.

А нам на этот раз ехать дальше — семнадцатое, где Юлий в 17-ти километрах от Яваса. Дорога уже подсохла, машины ходят, но нас никто не берет. Автобус везет детей из интерната домой на праздники (завтра — Пасха, послезавтра — Первомай) — с детьми не положено нам, зачумленным; еще одна машина — грузовик — тоже школьники, старшие классы Санины ровесники. Место в кузове есть, но мы все равно остаемся — не положено. День к вечеру, завтра воскресенье, машин не будет… Еще один грузовик затормозил около нас. Мы покидали в него рюкзаки, сумку, бидон, сами влезли, поехали. Едем через Явас под перио-дические на каждой остановке (останавливаемся часто, непонятно зачем, может как раз для этого) истошный вопль экспе-дитора:

— Слезайте. Не положено. Не повезу. Здесь продукты, посылки, я отвечаю. Не положено.

Я решила — ни за что не слезу, пусть силой стаскивают. Что же мне делать — сутки ждем. Ни сегодня, ни завтра машин больше не будет. Слава Богу — едет экспедитор в кабине, и для того, чтобы поорать, ему приходится останавливать машину, выскакивать из кабины. И все-таки на краю Яваса пришлось слезать. Подошел подполковник в расстегнутом мундире, без фуражки, видно, увидел нас из окошка и вышел из-за праздничного стола, пригрозил шоферу, сначала зоной, потом — что пра-ва отберет.

— Не положено возить пассажиров, дорога, сам знаешь, какая, машина не оборудована (из Озерного нас везли обратно на такой же в точности машине, чуть ли не на той же, да еще и в сопровождении офицеров, лишь бы скорее уезжали, не мозолили глаза, не шатались около зон). Слезли, пошли пешком.

Озерное — идиллическая деревня после Яваса — столицы Дубровлага. На въезде речка, заиленная, мостик через речку, кру-гом необыкновенной красоты лес (и вся дорога лесом — березовая роща, а больше сосны, высокие, мачтовые). Деревенька на одну улицу. Начинается улица с зон: справа — женская рабочая, слева — женская жилая. Забор с проволокой, беленый домик, за палисадником — вахта, здесь же комната для свидания (для женской зоны), комнатка для ожидающих свидания. Все какое-то не серьезное, по сравнению с Явасом: забор ветхий, один всего, вышечки пониже, ворота поплоше. Переход из рабочей зоны в жилую — без колючей проволоки, просто открываются ворота, одна за другой выходят женские бригады, плетутся через до-рогу, выстраиваются, скорее толпятся около забора: один часовой у одних ворот, другой — у других, без собак. Когда выйдут все бригады — откроются другие ворота, впустят женщин. Но вид у них! Стыдно глаза поднять. Прохожу мимо, опустив голо-ву. На ногах бахилы, грубые, уродливые, тяжелые, как гири. День был жаркий, поэтому многие без чулок, и вот эти пудовые ботинки на голых женских ногах. Платья форменные, черные или серые, тоже уродливые с жалкой потугой на кокетство: на серых юбках украшения — черная полоса по подолу. Лица черные от пыли, волосы тусклые, пыльные: некоторые женщины подвиты, подкрашены; это еще страшнее с этими запыленными пылью лицами, казенными платьями…

Но, тем не менее, идиллия. Дежурный солдат на вахте сидит, на крыльце, на табуретке: на дороге, в пыли копошатся дети, прыгают по крыльцу вахты. Солдат заговаривает с малышом, играет с ним. В обыкновенном сельском магазине — очередь (колбасу привезли к празднику) — тетки пересказывают сплетни, утихомиривают детишек:

— Сиди тихо, а то в зону отдам.

Смена караула на этой деревенской улочке, около беленького домика с палисадником, выглядит не настоящей, опереточной — нелепый ритуал среди теток и ребятишек, лица у исполнителей серьезные, как полагается по ритуалу, но, кажется, что им самим неловко играть в эту игру. Наверное, только кажется, что неловко — давно привыкли.

Мы приехали на личное свидание. 26-го мне из КГБ позвонил полковник Бардин и сказал, что можно ехать, свидание разре-шено.

Мои подруги занимали деньги, весь день бегали по магазинам, добывали что получше, попитательнее, другие стояли у плиты — жарили, варили, пекли: ведь только раз в год личное свидание. Собрали, снарядили, купили билеты на поезд. У нас два тя-желенных рюкзака с продуктами, сумка с книгами, бульон в бидоне — начинает уж подкисать, ведь двое суток, как из дома. Если даже нам дадут трое суток — максимальный срок свидания — нам втроем не съесть весь наш харч: но не только мы — все, кто едет на свидание, берут побольше, чтобы лучше "подкормить своего", хоть эти три дня за целый год, а вдруг упрошу надзирателя, чтобы разрешил взять после свидания хоть кусочек колбасы, хоть полкило сахара, или два-три яблока, или чес-нок, или лук, или папиросы, или табак… Вот и набираешь столько, что не поднять (деньги наодалживаешь у родни, у знакомых — ведь раз только в год), и потом везешь половину обратно: что попортится — стухнет — выбрасываешь; а через год снова на-бираешь мешок под завязку — а вдруг на этот раз окажется "добрый" надзиратель, или разрешит передачу, хоть и "не поло-жено", а вдруг все-таки…

Вместо трех суток, хотя бы суток, полусуток, нам дают один час свидания в присутствии надзирателя. Офицер, начальник отряда, сообщает это не сразу, так, что до самого свидания остается надежда, хотя бы на сутки, пусть сутки с выводом на ра-боту, пусть полсуток с выводом, только бы без надзирателя. Прямо перед самым свиданием "Один час общего". — Ничего с со-бой не берите, кормить на свидании не положено.

Мы все-таки берем, не можем не взять: пакет с папиросами, четыре апельсина, по одному на каждый карман, сто граммов сыра.

Мужская зона посолиднее женской, забор поновее, колючки заметнее, вышки повыше. И все равно одиннадцатый в Явасе — равелин, крепость по сравнению с 17-м. Впечатление сразу меняется, как только попадаешь на вахту. Двери с засовами, кото-рые снаружи никто не откроет, толстый железный прут выдвигает и задвигает дежурный из своей дежурки. Одна дверь от-крывается, делаешь всего один шаг, и перед тобой другая дверь с таким же железным прутом. Сколько таких дверей, не пом-ню, много. В какой-то момент перед тобой открывается зона — слева жилая, справа — рабочая, между ними несколько рядов колючей проволоки, настоящей, высоко и всерьез натянутой. И внутри, вдоль забора, ряд колючки, запретка, вспаханная поло-са. Все, оказывается, вполне основательно и серьезно внутри, только снаружи не видно.

За час, конечно, ни о чем не поговоришь. С самого начала с напряжением ждешь, что вот сейчас надзиратель скажет:

— Ну, будем заканчивать.

Все, о чем заранее думала, из головы вон и не к месту, ведь когда я запоминала по дороге, о чем рассказать, я рассчитывала хотя бы на сутки. За час надо успеть сказать что-то главное, а что? Соображать, отбирать некогда, сейчас конец.

— Санька тебя перерос, смотри.

— Ты здорова?

— А ты себя как чувствуешь? Как рука? Как ухо?

Вид у Юлия скверный, очень скверный, не столько истощенный, сколько больной.

— С ухом глухо, гной течет, каждый день головные боли, в цехе шум, вибрация. 15 минут поработаю — приходится выходить на воздух.

— А врач?

— Год назад заявил о болезни, здесь делали несколько заявлений. Но все это без толку…

— Как кормежка?

(Пауза.)

— На ларек я не зарабатываю, так что, сами понимаете.

Еще несколько фраз о друзьях, как кто.

...Не на том акцентируется внимание, дело не в частностях, не только в судьбе Юлия Даниэля. Просьбы об уступках и послаб-лениях практически бессмысленны. В лагере есть люди, что по полтыщи разных бумаг написали, на этом можно свихнуться…

— Заканчивайте свидание.

Да, я позабыла сказать: мне разрешили взять на свидание пачку "Беломора". Пакет пришлось оставить в первой комнате. Апельсины у нас в карманах — на этот раз нас почему-то не обыскивали перед свиданием. Я прошу надзирателя:

— Можно отдать мужу папиросы?

И хоть я не первый раз, хоть каждый раз одинаково, но он не сказал, что нельзя, и вот уже начинаешь надеяться, что разрешит (а это, очевидно, всего-навсего отработанный прием: сказать, что нельзя, — а вдруг женщина начнет здесь плакать, просить, истерика, а надо, чтобы она двинулась к выходу). В первой комнате снова спрашиваю:

— Ну, можно папиросы?

И, не дождавшись ответа, мы с Саней вынимаем наши четыре апельсина и кладем на стул, рядом с пакетом.

— Нельзя, не разрешается.

— Ну, хотя бы апельсины только…

— Не разрешается.

Юлий говорит:

— Не надо, не разрешит.

Но я не могу, а вдруг, человек же он, ничего ему не будет, если позволит.

— Ну, хотя бы еще пачку папирос.

— Ладно, положите, остальное заберите с собой.

И когда пакет уже у нас в руках, берет отложенную пачку и сует мне в руки:

— Заберите, не положено.

Свидание наше кончилось, мы еще не поняли этого, еще до сознания не дошло, что теперь надо уезжать, увидимся через че-тыре месяца, если разрешат. А "положенного" личного свидания в этом году не будет, через год, может быть, разрешат. В этот день мы не уехали — ночь, машин нет. Переночевали в комнате для ожидающих свидания — лампочки в ней нет; темно, воды нет (зато еды у нас избыток, часть приходится сразу выбросить — испортилась). С нами ночевала Ира Ронкина — ей разрешили личное свидание с Валерием — сутки с выводом на работу. И вывели, хотя в этот день вторая смена не работала, ну, увели в жилую зону, не все ли равно, лишь бы не дать лишнего часа. Формально — свидание на сутки, фактически — две трети суток, а жаловаться не приходится, все по правилам. На самом деле и Ронкиным, и нам спокойно могли дать трое суток, работа от этого не пострадала бы: завтра воскресенье, потом два дня праздники, никто не работает. Но дело не в работе, свидания с род-ными — это мера "воспитания", мера воздействия, так же, как ларек, передача. Заключенного можно всего этого лишить (про-фессиональный жаргон: "ларьком лишен" — "личным свиданием лишен"). Сократить свидание, не разрешить посылку могут даже не в наказание за проступок, а просто не поощрить в виду отсутствия запрограммированных добрых деяний — особого усердия в отношениях с начальством, посещения политзанятий (уровень этих занятий — политпрофилакторий для малогра-мотных), участие в так называемой общественной жизни лагеря…

Итак, мы с Ирой Ронкиной ночуем в Озерном. Из происшествий этой ночи: нам не разрешили пойти в уборную — ночью нельзя ходить около зоны (а здесь все "около"), — к тому же будочка в палисаднике для служебного пользования, "не положено", "порядка не понимаете", "а то часовой с вышки как шарахнет".

На другой день я все-таки подаю заявления: о личном свидании и о передаче. Начальник лагпункта сообщает мне, что Даниэль "личным свиданием лишен". Я прошу написать отрицательную резолюцию на моих заявлениях, но и это, оказывается, "не положено". Сказано — и довольно, получили час — уезжайте: никаких объяснений, ничего. Целый день ушел на то, чтобы получить официальный письменный ответ на заявления. Я просто сказала, что не уеду без этого.

— Так что, милицию вызывать?

— Вызывайте милицию, я не уеду без ответа.

Мы относили заявления на вахту, нам их возвращали, потом перестали принимать вообще:

— Не велено.

Все-таки во второй половине дня мне принесли ответ (привожу его здесь, сохраняя орфографию подлинника):

"Гр-ка Богораз-Брухман.

Выше заявление рассмотрено. Личное свидание с вашим мужем Даниэль не положено. Нач., дата (С кем я ни говорила — это первый случай письменного отказа: обычно просто говорят "не положено"). После этого нам дали персональный грузовик, и через 10 минут ни вышек, ни забора, ни беленых бараков за забором, в два ряда — лес до самого Яваса.

Это внешние, заочные впечатления; деревня в лесу, зоны — рабочая, жилая, женская, мужская; дежурный на вахте играет с ребенком; ночью в уборную не ходить — "часовой как шарахнет"; один час свидания, "на зону не смотреть, не положено" (это нам сказал солдат, щелкая затвором за нашими спинами — пугая); "сиди тихо, а то в зону отдам"…

Но я не только вышками любовалась да беседовала со стражниками разных рангов. Вот что мне стало известно о том, что внутри. Заключенных мужчин привезли в Озерное под Новый год.

Большая часть — старики; инвалиды. Работа легкая — швейные цеха, шить рукавицы. Правда, полезная профессия швеи-мо-тористски — третья специальность, которой Даниэлю предложили овладеть. Год назад он был грузчиком, потом работал на ши-норезном станке. Ничего, как известно, "не умеешь — научим"… Норма — сшить 17 пар рукавиц за смену. На "вольном" пред-приятии норма в аналогичных условиях 17-25 пар. Таким образом, основания для всяких "лишений" заведомо обеспечены: не-выполнение нормы. Использовать этот довод или нет — это во власти администрации, смотря по поведению.

Свитеры, которые носили в 11-м заключенные, на 17-м отобрали — по инструкции не положены, есть форменная одежда — куртка х/б, для морозов — ватник. В цехах температура — 0 градусов и ниже. Да, это недочет, администрация не смогла подго-товить зону, претензии заключенных на этот счет обоснованы, но свитеры все равно не разрешили.

Инструкция требует, чтобы рапортовали: "Заключенный такой-то". Несколько человек рапортовали: "Политзаключенный такой-то". "Вы не политзаключенные, вы уголовники, и мы вам это покажем". И стали показывать. Л. Рендель нес ужин из столовой в барак — там лежали два больных с высокой температурой, на улице -10. Наткнулся на надзирателя:

— В барак пищу носить нельзя, пусть идут в столовую, подумаешь, больные, в 39 году и не с такой температурой ходили.

Ренделя лишили ларька на два месяца.

С. Машков в рабочей зоне читал журнал — смена закорчилась, развод задержался.

— Рукавицы надо шить, а не политикой заниматься (журнал "Мировая экономика"), норму не выполняете. — Машков лишен ларька. Ю.Даниэль стоял и курил. Мимо проходил какой-то чин, приезжий из Яваса. — Опустите руки, станьте смирно.

Даниэль отказался стать на вытяжку — лишен личного свидания. В. Ронкин не встал в 6 часов утра, когда работал в вечер-нюю смену (подъем вечерней смены во все дни, кроме понедельника в 9, а это был понедельник) — лишен общего свидания.

И так далее, и тому подобное. Конечно, инструкцией предусмотрены и другие наказания, кроме лишения того, сего: штрафной изолятор, БУР. Пока эти воспитательные меры не применялись, администрация не подготовила не только цехи, но и соответ-ствующие инструкциям штрафные помещения. В лагере строгого режима изолятор должен быть каменным, в деревянном не те условия, но это все еще впереди. Вот не сможет Даниэль из-за головных болей работать, откажется — отказчику положен БУР. Голова болит, хроническое воспаление среднего уха. То у него рука ранена, то ухо болит, это все не иначе, как симуляция.

Врача и для более тяжелых случаев нет — заключенный с инфарктом пролежал неделю в бараке без врача, то же с кровохар-каньем. Только после жалобы заключенных прокурору больного увезли в больницу.

Норма питания заключенных установлена специальной инструкцией: 2400 кал. В день. В специальных таблицах указана самая низкая норма для взрослого человека — 3200 калорий, это жизненный минимум. А две недели назад норму (которая и в миро-вых стандартах проходит в графе "недоедание") снизили, теперь — 1700 кал. — "голодание". Да, но ведь ларек есть, докупай себе до нормы. В ларьке лагеря строгого режима запрещены мясные консервы, масло, сахар: плати денежки за борщ консер-вированный, компот яблочный и т.п. На много ли борщей хватит полагающейся в лагере пятерки в месяц? Все уйдет на одно курево. Это раз. Другое — на рукавицах на ларек не заработаешь, а эта самая пятерка — только из заработка, если останется после вычетов: 50% на содержание лагеря, МООП, охраны. 13 рублей за питание, еще сколько-нибудь за одежду (в рассрочку!). Пятерки ни у кого не остается, разве что в прошлом году на 11-м заработали, и с тех пор сколько-нибудь рублей, хоть 20-25 сохранилось на личном счету. Тоже, правда, ненадолго хватит. Вот тут его, голубчика, и "лишить ларьком", в самый раз будет.

А качество этих самых калорий! Я видела капусту, которую везли в зону: сразу не поймешь, что это, кочаны черные, мерзлые (это было зимой), оттают — будет кисель. Полагающееся по норме мясо — кости, жилы, пленка; в котел его, может, и закла-дывают, а в индивидуальной баланде — не ищи. Сахару — 15 гр. В день, хлеба — 700 граммов, только черный, сырой, тяжё-лый. Ну, а о штрафном пайке в карцере или в БУРе что и говорить.

Продуктовые посылки или передачи (3 раза в год не больше 5 кг вместе с тарой, если на 50 гр. больше — вернут) админист-рация лагеря может разрешить только после половины срока. У кого это 10 лет — 5 лет без посылки; у Андрея Синявского — 7 лет, полтора отсидел — до первой посылки теперь осталось два года, а Юлию — всего год. Могут разрешить, но ведь могут и не разрешить, "лишить посылкой". Вот и лишают. Основание есть всегда — невыполнение нормы. У Ренделя кончается деся-тилетний срок, посылки ему постоянно "не положены" — норму не выполняет. И не может выполнить: кроме того, что на ру-кавицах это в принципе невозможно, у Ренделя общее истощение, диагностируемое даже лагерным врачом. Я знаю людей, которые отбыли свой срок от звонка до звонка, кто 5 лет, кто — 6, кто — 17 — ни разу не получив разрешения на посылку. Эти 5 кг продуктов раз в 4 месяца используются, как кусочек сахара в дрессировке: "Послужи, Жучка". Для здоровья и физичес-кого развития организована физзарядка: массовые спортивные мероприятия, кросс, например; для ума и сердца — политзаня-тия. И то, и другое, и третье — сугубо добровольно, никакого принуждения, не хочешь — не ходи. На посылку, ларек тогда не проси. И вот зарядка: старики, инвалиды, с палочкой, освобожденные даже от работы, выходят, машут руками, бегут на месте, приседают, некоторые палочкой сзади подпираются, чтобы не упасть. За посылку, чтобы разрешили. В кроссе бегут. В здо-ровом теле — здоровый дух.

Трудно даже понять, что это — особая какая-то изощренность, извращенность, природная или выработанная службой жесто-кость, просто отсутствие души, убыла постепенно в соответствии с инструкцией.

В лагере жили несколько кошек. Их там любят, заботятся о них. Некоторые так привязываются, что перетаскивают с собой тайком в чемодане из лагеря в лагерь. Приказано выловить в зоне всех кошек. И вот надзиратели гоняются за кошками по всей зоне, поймают — за лапы, за хвост, и головой об столб…

В Явасе, в 11-м лагеротделении, все выглядит иначе. Спортивное поле, березовая аллея, бараки живописно разбросаны по тер-ритории лагеря, двухъярусные койки с сетками (в 17-м — нары), нет непрерывных окриков, дерганья: "Стоять смирно, ли-шить тем-то и тем-то". Правда, Юлию и там пришлось круто: и из бригады в бригаду перебрасывали, не давая освоиться с работой, и с лагерной "медициной" познакомился: "к врачу только на носилках и без сознания, если полбашки снесет, и не спросясь доставят" (лагерная поговорка), и в карцере отсидел месяц — так карцер, как полагается, каменный, там все всерь-ез. Но в 11-м это именно к нему, к Юлию и еще к некоторым отдельным заключенным, то к одному, то к другому применялся индивидуальный подход. А в общем — не так цепляются, не поминутно дергают. Администрация там, надзиратели человеч-нее, что ли. Или начальство сдерживает административный восторг — все же рядом управление Дубровлага. Скорее всего, дело в том, что в 11-м около 2000 политзаключенных, много молодежи: свяжись с ними — не обрадуешься. Посадили Даниэля в карцер — несправедливость, письменные протесты; голодно — кто из передачи поделится, кто со "свиданки" ухитрится са-хару пронести. Юлия оберегали, помогали ему — общительный человек, ко всем доброжелателен, чужую беду принимает, как свою. Так что индивидуальный подход к нему не очень-то получился: поэтому наверное, и перевели в Озерное.

А в Озерном, в 17-м — 250 человек всего, все больше старички, инвалиды, религиозники, "непротивленцы", молодых человек 20 всего. Что стоит их всех в бараний рог скрутить: надо будет — и в БУР упрячут всех этих, и в тюрьму, во Владимир. Не две тысячи, два десятка всего. Вот и вся разница. А в принципе то же самое. "Посылку разрешим, если не будешь делиться с това-рищами; зачем ему друзья, зачем политика, у него язва, пусть о здоровье подумает. Не может не поделиться? Знаете посылка ему не положена" — это на первом, в Сосновке, жене Иоффе на свидании. Тоне Шевчук на 11-м: "Вот, пусть муж с нами со-трудничает, пусть хоть в лагерную газету пишет; товарищи тогда от него сами отвернутся, зачем они ему. Он из-за них в лагерь попал, а так парень хороший". И тоже: "Разговаривать на свидании только на русском языке", — а в лагере украинцы, литовцы, эстонцы, грузины, латыши, казахи, кого только нет. Кошек, кажется, не уничтожили, но паек урезан повсеместно…

Вернувшись из Озерного в Москву, я позвонила полковнику КГБ М.И.Бардину, который, как я уже говорила, любезно сообщил мне о том, что мне разрешено личное свидание. Может быть, думаю, здесь не знают о перевоспитании голодом, о моральных и нравственных унижениях, о прямых нарушениях законности, о фактическом отсутствии медицинской помощи. Да ведь и в ко-дексе записано, что лишение свободы не должно сопровождаться физическими лишениями и унижением человеческого досто-инства заключенных. Не может быть, чтобы знали — ну, людей не пожалели бы, так за родину свою стыдно, за себя боязно — ведь и эта тайна выплывет когда-нибудь.

М. И. сообщил мне, что положение в лагере ему известно, что все, что там происходит — в рамках инструкции, никаких нару-шений нет. — Возможно. Я, естественно, установленных порядков не знаю, они секретные, тогда, значит, эти правила нехо-роши. В результате мой муж, возможно, вернется оттуда инвалидом, если вернется.

— Это от него зависит, пусть переменит позицию, а Вам советую никому ничего не рассказывать. Вот на днях в газете появит-ся статья, там все будет рассказано о лагерях…

— Я ни черточки не прибавляю, я рассказываю только то, что сама видела, что знает Юлий Даниэль. Множество людей под-твердят любую деталь из моего рассказа.

— А я считаю, что они находятся в чересчур мягких условиях, слишком много у них свободы. Вот ваш муж и не меняет пози-ции. Надо будет создать ему более жесткие условия.

Полковнику КГБ М. И. Бардину не понять никогда, что никакие "меры воздействия" — голод, БУР, тюрьма и т. д. не заставят Даниэля забыть, что он человек. Страдания от болезни, от голода не могут сравниться с тем, что переживает обыкновенный человек не из породы охранников, видя приседающих на "зарядке" инвалидов, надзирателя, который убивает кошку, безза-щитную тварь, слыша грубые окрики: это заключенных гонят на политзанятия — сегодня лекция о гуманизме.

Архив общества "Мемориал", Москва, ф.102, оп.1, дело 74
Дата написания статьи : апрель 1967 г. Опубликовано в самиздате

На первую страницу
На страницу Дубравлаг и его обитатели

Hosted by uCoz