Н. Билетов

Из записок лагерного художника

Отрывок из книги воспоминаний

 

Билетов Николай Леонидович (1911-2001), художник.

1911 — год рождения. Отец – сельский священник

1931 — чернорабочий в Сумах. Помощь в работе художникам, оформлявшим спектакли в клубе. Рассказ о реалиях коллективизации в деревне товарищам по работе, среди которых нашелся доносчик.

1932, май — арест. Следствие. Приговор Особого Совещания при НКВД: 10 лет ИТЛ. Отправка в Мордовские лагеря.

1933 — прибытие в Темлаг.  Через полгода перевод на Колыму в Магадан. 

1946, 24 сентября — Освобождение.

 

Лето 1933 года. Исправительно-трудовой лагерь в глубине мордовских лесов — Темлаг.

Мне 21 год, я отбываю первые месяцы из десяти лет, назначенных мне тройкой ОГПУ по 58-й статье (укр.-54 2-11).

С самого начала стало ясно, что людей согнали сюда не для исправления трудом, а для истребления. Нас почти не кормят: жидкая баланда, пайка хлеба, похожая на кусок глины. Мы в рванье, в лаптях на босу ногу, лыковые оборы до крови натирают лодыжки.

Работа — лесоповал — непосильная для истощенных людей. Работа — проклятье, погибель, избавиться от нее любой ценой в мыслях каждого.

Некоторые из отчаявшихся ударились в членовредительство. Прибинтует человек к ноге или к руке медный пятак, глядишь недели через две — язва; протащит сквозь кожу иголку с ниткой, смоченной в керосине, — тоже язва, остается только раст-равлять такую «мастырку» солью, золой или землей. Еще было: скоблили грифель чернильного карандаша, засыпали в глаза.

Потом участились случаи серьезного членовредительства, так называемые саморубы: словно бы невзначай отхватывали топором палец — и получали у лекпома (по-лагерному, «лепилы») освобождение от работы на три дня, а сумевшие растравить рану, случалось, не работали по месяцу.

Признаться, бывали минуты, когда я и сам с трудом преодолевал соблазн: махнуть топором — и хоть ненадолго избавиться от ненавистной лесосеки, где черными тучами гудят комары, от необходимости от зари до зари да на голодное брюхо дергать руч-ку пилы («тебе — мне — начальнику», — приговаривают иной раз зэки во время пилки). Но все-таки была у меня надежда, что этот ад когда-нибудь кончится (вспоминалось изречение на перстне царя Соломона: «И это пройдет...»), а пальцы не отрастут.

Борьбу с саморубами лагерное начальство повело самым простым способом, отдав приказ лекпому: с «пальчиками» от работы не освобождать.

В ответ начали рубить целиком кисти рук, ступни. Помню случай: работяга на лесосеке отрубил себе кисть левой руки. Кон-воир не отпустил его в зону, перетянул руку ремнем — остановил кровь; раненый промаялся на лесосеке до конца рабочего дня. Когда вечером пошли домой, конвоир заставил бедолагу нести свою окровавленную руку. На вахте дежурный, прежде чем отпустить парня к лекпому, этой самой кистью отхлестал его по лицу.

Мы были уверены: лагерные порядки — произвол местного начальства, а там об этом ничего не известно. Как за спасение, хватались за мысль сообщить о себе на волю. Такая возможность была только у бригады грузчиков (куда попал и я после ка-ких-то очередных «кадровых» перетасовок): к лесосекам была подведена железнодорожная ветка, по которой мы отправляли груженные дровами вагоны. Говорили, что везут их отсюда прямо в Москву!

Ребята-грузчики частенько писали на березовых поленьях — иногда карандашом, а чаще кровью — заостренной щепкой: «Спа-сите! Помогите! Погибаем в Темниках ни за что!» На мой взгляд, это было пустое дело: если какой-то человек на воле и увидит такое полено — все равно ничего не поймет. Я решил подробно описать лагерные порядки: авось, мое послание дойдет туда!

Огрызок карандаша я раздобыл, а вот бумаги у нас не было и быть не могло. Заготовил со всякими предосторожностями, не посвящая в замысел даже товарищей, несколько тонких пластин бересты и принялся за дело. Писал о том, что в Темни-ковском лагере голодные и раздетые-разутые люди надрываются на лесоповале по двенадцать часов в сутки, что конвойные избивают их прикладами, травят собаками...

Как ни таился, засекли, видимо, выдал стукач, приговор — поставить «на комары». И повели меня на казнь. Пишу это слово без кавычек: ото была подлинная казнь, одна из самых изощренных.

Впрочем, приговор не сразу был приведен в исполнение: сначала заставили целиком отработать день, потом разрешили поужи-нать, а уж затем, на закате солнца, конвоир повел меня в лес, неподалеку от зоны. Второй конвоир привел туда же какого-то старика — уж не знаю, в чем тот провинился. Нам приказали раздеться догола. Старика привязали к сосне, а меня в не-скольких шагах от него — к тонкоствольной, опушенной молодыми ветками березе. Ветки внизу торчали во все стороны, кололи и царапали голое тело.

— Хоть бы ветки обрубил, идол, — сказал я конвоиру. Он как-то странно глянул на меня и пробормотал:

— Ладно-ладно, ты меня ночью не раз вспомнишь... «Грозится, гад!» — с ненавистью подумал я. Сказать уже ничего не мог: во рту у меня, как и у старика, был кляп — чтоб не орали...

Я не раз вспомнил конвоира — и вспомнил с искренней горячей благодарностью. Когда на меня накинулись несметные ко-мариные полчища, я стал раскачиваться вместе с березой, ветки хлестали меня по лицу, по плечам, по животу. Старик только мычал и крутил головой.

Мне раньше приходилось слышать, что «на комары» ставят на два-три часа. На ночь — редко: это верная смерть. За нами при-шли лишь под утро. Вынули кляп изо рта, развязали. Я зарычал, как зверь, бросился на землю (вернее, упал: ноги меня не держали, голова закружилась) и стал кататься по траве, раздирая тело ногтями.

Старик молчал и не шевелился — он был мертв.

Через полгода Н.Л.Билетов был отправлен этапом к другому месту заключения в Магадан.

Билетов Н. Л. "Из записок лагерного художника" //
Петля-2 : Воспоминания, очерки, документы / сост. Ю. М. Беледин. - Волгоград, 1994. - с. 82-94.

На первую страницу
На страницу Дубравлаг и его обитатели

Hosted by uCoz