Людмила Грановская

«Арест»

(с сокращениями)

 

Родине чужою стать —
Страшнее горя не сыскать...

В конце лета 1937 года вернулась я из поселка Саблино, где проходила топографическую практику — ею заканчивался второй курс. Пришла домой, смотрю: дверь в квартиру опечатана. Почему?

Сорвала сургуч, вошла. Удивилась: все как будто на месте, а мой портрет и портрет Юза сняты со стены и поставлены на стол. Вечером заглянули соседи, сообщили: Юз арестован, по городу идет волна арестов — берут старых членов партии.

Нашей Юленьке было уже четыре годика, все дето она жила у Бабуни с Дедуней (родителей мужа) во флигелях за Варшавским вокзалом. Одной оставаться в квартире было очень жутко. К тому же тревожила не-

 

 

 

 

известность. И я тут же написала гневное письмо в Большой дом, что на Литейном. В нем я возмущалась арестом мужа, члена партии с 1918 года, называла японской охранкой  работников Большого дома, которые хватают, не разбирая, преданных делу партия людей.

Вскоре меня пригласили туда для беседы.

Я сказала, что знаю Юза с самой лучшей стороны. Он — пример для меня, комсомолки, ничего плохого за ним не наблюдала, по его работе одни поощрения и благодарности.

Мое возмущение арестом мужа, очевидно, ускорило и мой арест. 28 декабря 1937 года, вечером (не помню, откуда я вернулась), меня уже поджидали...

Привезли в Кресты...

.............................................................................

... И вот однажды [март 1938], после завтрака, состоявшего из чего-то совсем не вкусного и противного, стали вызывать в ко-ридор. Первой вышла женщина лет тридцати пяти. Она нам рассказывала, что ее муж простой рабочий, слесарь или токарь, не помню, у них два мальчика, школьники, и когда за ней пришли, то мальчики в нее вцепились, и их отрывали от нее. Так вот, когда после вызова она к нам вернулась, на ней лица не было, она не могла произнести ни слова, а глаза выражали ужас.

За нею вызывали и других. И все возвращались с искаженными от ужаса лицами. У всех был такой приговор: «Достаточно изобличена как жена врага народа...»  И — кому восемь лет лагерей, кому пять, кому и десять.

Вызвали меня.

В коридоре за столиком сидят трое мужчин. Один из них зачитывает: Людмила Ивановна Грановская 1915 года рождения, студентка географического факультета Ленинградского государственного университета, достаточно изобличена как жена вра-га народа — Юзефа Доминиковича Лось-Лосева... Осуждена Военным трибуналом на пять лет исправительно-трудовых лаге-рей... Дело обжалованию не подлежит... Сдать в архив...»

В камере стоял стон... Несколько раз приходили надзиратели, кричали: «Прекратить!» Или стучали в дверь. Несколько жен-щин лежали без сознания. А в камере ничего не было, кроме воды из-под крана. Большинство из нас печалилось о детях, об их судьбе. Куда они попали? Мужей своих никто ни в чем не обвинял. После вынесения приговора, как-то ночью, нас очень грубо разбудили и предложили приготовиться к выезду. Погрузили в машины, на которых было написано «Хлеб», буквально затол-кали до невозможной тесноты. А я все удивлялась: откуда такая жестокость?

Проехали немного, несколько женщин от духоты потеряли сознание, мы стали кричать и стучать. Машину остановили. Кон-воиры вытаскивали обморочных и укладывали их прямо на дорогу. Свежий воздух их оживлял... Потом — опять духота и, наконец, остановка и погрузка в вагоны для перевозки скота, но вагоны с нарами, а на площадке перед дверями в полу неболь-шое отверстие, сантиметров 12-15, не больше, для естественных надобностей. На нарах — по двое (худеньким еще ничего, а тем, кто покрупнее уж больно тесно).

Вскоре состав тронулся. Кормили селедкой и хлебом и ставили ведро воды. Утомительная дорога — потеряли счет дням. Куда нас везут, никто не знал. Наконец на рассвете остановка и выгрузка. Видим — станция «Потьма». Значит, это Мордовская Республика. Здесь отбывают свои сроки раскулаченные.

На подводы укладываем вещички — кто что прихватил при аресте.

И вот затем такая картина.

Лесная дорога, по ней тянется цепочка женщин разного возраста, за ними несколько подвод с вещами, спереди, сзади и по бо-кам — конвой из молодых солдат; гусеница кажется бесконечной: ведь как-никак целый железнодорожный состав.

Шли долго, были привалы, ели хлеб. Очень хотелось пить. Если надо было присесть, то не стесняясь, тут же, в толпе жен-щин… К вечеру подошли к высокому забору — наверное, в три человеческих роста. Ворота раскрылись и «проглотили» всю массу живых существ.

За забором мы увидели громадные деревянные бараки — очень длинные, одноэтажные. Тут нас распределили: в первый (на-лево от ворот) поселили москвичек, ленинградок, киевлянок, минчанок и еще кого-то, не помню, из каких городов. Во второй барак (он стоял параллельно первому, метрах в 30 от него) поселили одних грузинок, от ворот направо тянулись ещё два барака, один за другим, в один из них заселили женщин из других городов, а во втором была кухня и большая столовая, за этим бараком был еще барак — поменьше, где была баня. Между баней и столовой стоял большой колодец с воротом, по веревке опускалась в него большая деревянная бадья, тут же у колодца — два желоба, один — к столовой, другой — к бане. В жёлоба выливалась вода из бадьи. Все здесь было, как в XVII веке, — топорно, неуклюже, грубо и очень тяжело. За грузинским бара-ком стоял ещё барак, но не такой большой, как три первых, и он был пустой. Нас, женщин, привезли сюда, что-то около пяти тысяч. Это было целое женское государство со своим самоуправлением — в каждом отделении барака была избранная нами староста, она назначала ежедневно группу женщин для работы в столовой, в бане, в прачечной и по уборке помещений. По-вара-профессионалы (среди нас такие были) работали посменно. Были и врачи, артистки, певицы и даже балерины. Нам разрешили в пустующем бараке организовать медсанчасть.

И когда от однообразной пищи многие заболели цингой, по просьбе наших врачей небольшой группе женщин разрешили, под конвоем, конечно, выходить за ворота и собирать хвою сосны. Её настаивали и перед обедом давали по столовой лож-ке. В сто-ловую ходили в несколько смен (уже не помню, сколько было смен), кормили нас по нескольку месяцев одним и тем же. Про-дукты в лагерь завозились не чаще двух раз в год. После того, как мы полгода ели ячневую кашу, потом нас стали кормить соей. Грузинки плакали и пели в столовой: «Яша, вернись — я все прощу...». Часто мы, лежа на нарах, вслух рассказывали друг другу о разных вкусных блюдах и рецептах их приготовления. Наши места с Нилочкой были рядом, и на всякие дежур-ства мы всегда ходили вместе.

Одна пожилая женщина — жена дипломата, пианистка, помню ее фамилию — Доленга, нарисовала на дощечке ноты-клавиши — как у рояля, и учила нас музыкальной грамоте. А ещё одна, тоже пожилая,— работник Коминтерна, учила играть в шах-маты. Свободного времени было много — мы только обслуживали сами себя. Помню, с Нилой играли в серсо, кто-то из побы-вавших в Англии научил нас этой игре, а сделали её сами — это две палки, метра полтора длиной и несколько колечек, диа-метром 12-14 сантиметров, палками посылая кружочки друг к другу, кружочки надо было ловить палкой.

Писем никто не получал. Мы были «без права переписки». И вот однажды раскрылись огромные ворота, и въехала телега с продуктами для столовой. В телегу была запряжена лошадь, а рядом трусил жеребёнок. Грузинки, как увидели, так начали плакать, рвать на себе волосы, биться головой о стены. «Где наши дети? Что с ними?» За грузинками принялись рыдать и все остальные, а было нас пять тысяч, и стоял стон, да такой силы!..

Прибежало начальство. Начали угрожать... Обещали разрешить писать детям, обещали работу, чтобы мы от безделья не по-сходили с ума. На следующий день был установлен посреди площадки между бараками высокий шест с репродуктором, и мы слушали радио. Теперь мы были в курсе всех событий, и всё удивлялись: почему о таких массовых арестах и ссылках ничего не говорят... Но плакать стали меньше. Мы даже запели:

Мы приехали сюда отбывать свои года,
Кому, восемь, кому пять — ничего здесь не понять!..

Больше всего нас тронули такие строчки:

Родине чужою стать — страшнее горя не сыскать…

Других каких-то строчек из песен вспомнить не могу; а песен было много — среди нас ведь были очень талантливые жен-щины — артистки, писательницы, корреспондентки, врачи, музыканты...

Вскоре нам дали работу — вышивать мужские и женские сорочки. Нашлись мастерицы — научили вышивать и крестом, и гладью. У нас организовался вышивальный цех — филиал какой-то фабрики. Меньше стало плача и жалоб, работа за-нимала всех.

Вскоре пришли и первые ответы от детей. Ответы, конечно, вызывали горькие слезы. Человек десять молодых, красивых женщин сошли с ума. Одну грузинку вытащили из колодца. Многие пытались покончить с собой...

Как-то на поверке, а это уже было в 1940 году, нам приказали приготовиться к выезду и перевезли из Потьминских болот в Ка-рельские леса, в лагерь, где обитали и женщины, и мужчины ....

_____________________________________________________

Примечание : муж Л. Грановской Юзеф Доминикович Лось-Лосев (род. 1897), летчик, планерист, преподаватель авиационных дисциплин, с 1918 г. член ВКП(б), начальник учебной части Выборгского районного аэроклуба Осовиахима, был расстрелян 3 декабря 1937 года по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР, по ст. 58-7-8-11.  Л. И. Грановская больше уже не выходила замуж, умерла в 2002 г.

 Другие страницы воспоминаний Л. Грановской на сайте Сахаровского центра

На первую страницу

На страницу Дубравлаг и его обитатели

Hosted by uCoz